РОДНАЯ СТАНИЦА
(продолжение № 53).
Дед Шкарупа, коренной казак станицы Роговской, участник турецкой войны 1877-78 г., жил отдельным хутором в 10-12 верстах от станицы на р. Кирпили. Окружённый семьей из сыновей, невесток и внуков, он чувствовал на хуторе себя «удельным князем». В станице пользовался всеобщим почётом и уважением, особенно среди молодёжи. Георгиевский кавалер с крестом и медалями, в общественных местах всегда в чекмене, с кинжалом на поясе, бритый подбородок с подусниками, отрывистая речь с постоянной вставкой: «Боже, царя храни»… всё это выделяло его из общей казачьей массы, а иногородние даже его побаивались и заблаговременно снимали шапки. Попробовал бы кто-нибудь назвать его в глаза «куркулём» – сразу бы получил «крещение» палкой! Одним словом, дед был «сурьёзный»… Большую дружбу он водил с нашим старшим писарем, через которого мы и получили приглашение поохотиться на диких уток в его владениях. Не раздумывая долго, захватили мы несколько бутылок с «красной головкой», сладкого вина для хозяек, сластей для детворы, специально для деда «турецкого» табаку Асмолова и на общественных тройках покатили на хутор. Собственно настоящих охотников было 3-4, а остальные увязались просто для развлечения. В числе первых, в первую голову считался уже известный нам Макарыч, за ним шёл часовых дел мастер Шевченко, потом писарь. Я, хотя и был с ружьём, но в серьёзный расчёт не входил – вместо охотничьих сапог имел на ногах «щиблеты».
Ещё далеко, при въезде в хутор нас встретила стая собак и атаковала тройки. Каких пород и расцветок тут не было… И волкодав, и медальон, и хорт, и просто «серко-рябко»… У того уши обрезаны, чтоб лучше слышал, тот без хвоста, а тот без одного глаза – по-видимому лишился в «жарком бою». Навстречу вышел сам хозяин и прежде всего ципком разогнал всех собак, а особо ретивых и «почествовал»… Ну, конечно, ради гостей он был при «полном параде». Из хат высыпали домочадцы и бросились распрягать лошадей. Детишки прятали свои мордочки в юбки матерей, стесняясь новых людей, но мы пряниками быстро расположили их в свою пользу. Две-три хаты, сараи, базы, стога сена и скирды соломы, обросшие крапивой и лопухами, где усердно греблись куры, составляли поселение деда. Тут же недалеко, важный индюк, распустив хвост и крылья, производил сотенное учение своим подчинённым – он им что-то командовал, а они дружно отвечали. Гусак, шипя на всех и поминутно оборачиваясь, вёл своё стадо гусынь от воды, ему вслед на почтительном расстоянии следовали, переваливаясь, домашние утки. На заборе сушились вентеря и сети для ловли рыбы и раков. Вокруг хутора слышалось мычание скота и блеянье овец. «Богат и славен Кочубей – его поля необозримы…» (Полтава – Пушкина).
Любезный хозяин поздоровался со всеми за руку и пригласил в горницу и уже начал было хлопотать насчёт закуски «с дороги», но Макарыч категорически запротестовал – надо было спешить на тягу (перелёт). Всё же несколько минут для приличия мы провели в горнице деда. Просторная комната, в углу образа с лампадой под ними, вдоль выбеленных стен лавки, на стенах масса литографий с портретами государей и генералов. Тут и Скобелев на белом коне, и Гурко, и Куропаткин – сподвижники деда по турецкой войне. Стол, кровать с перинами и подушками, пол, вымазанный глиной и застланный домоткаными дорожками – это всё, что осталось в памяти.
– Ну, ни пера вам… ни пуху… – сказал дед, – а я тут дома чего-нибудь настреляю…
Мы все гурьбой отправились на рукав реки, заросший кугой и камышом. «Настоящие» охотники полезли в неглубокою воду и заняли места. Я из-за «щиблет» остался на суше, остальные расположились на лужку, весело разговаривая и покуривая. Макарыч несколько раз погрозил им двухстволкой – на охоте он священнодействовал. Со свистом пронеслось несколько одиночных уток, за ними последовали цепочки, раздались выстрелы… Я ясно видел, как возле Макарыча, Шевченки и писаря падали убитые утки, но на меня ни одна не налетала – все шли по середине рукава. Мне это надоело, и я, сбросив «щиблеты» и засучив штаны, полез в воду. Пьявки немедленно впились в голые икры, но я не обращал на них внимания и, забыв все наставления Макарыча насчёт «позиции», открыл пальбу по всякой пролетающей утке. Ничего нет удивительного, что пару селезней взял и я, расстреляв из 50 набитых патронов добрую половину. Солнце уже начало садиться, а тысячи уток, потревоженных непрошенными в их царстве гостями, носились над камышами. Две невестки деда с бреднем на плечах и мешком с раками прошли мимо нас к хатам. Ну, будет сегодня пир у деда, и мы не ошиблись…
С темнотой охота прекратилась, охотники вылезли из воды, каждый обвешанный трофеями, и лишь мои два селезня скромно висели у меня на поясе, а многочисленные пьявки на ногах. – «Ну, что, инженер… Настрелял?.. Это тебе не астролябию наводить… тут нужно понимать дело…» – острил Макарыч и, спасибо ему, помог мне освободиться от пьявок. С шутками и смехом отправились мы на хутор. Там уже ожидали нас. Стол, уставленный всякой снедью: в мисках раки, поджаренные караси, малосольные огурцы, помидоры с луком, а в стороне из казанка вкусно пахло куриным супом. Тут же на вертеле поджаривался молодой барашек. Действительно, дед настрелял куда больше нас… Писарь отбил красный сургуч, ловко «поддал в донышко» и расставил бутылки. Дед снял шапку, набожно перекрестился и благословил вечерю. И, конечно, первая чарка георгиевскому кавалеру и фельдфебелю Шкарупе. Дед торжественно взял чарку, обвёл всех глазами и молвил: – «Ну, дай Боже, що гоже, а що не гоже – не дай Боже… Боже царя храни…» – и затем опрокинул её в рот… крякнул… обтёр усы рушником и пригласил всех начинать. Гости не заставляли себя ждать, наполняли чарки и под закуску опрокидывали их, куда следовало. Подносили деду вторую, третью… Дед сразу как-то помолодел и пришёл в движение. Рукава его черкески то поднимались, то опускались, как крылья степного орла, собирающегося куда-то лететь. А тут поддал жару писарь: – «А ну, расскажите нам, как вы турка воевали, Осман-пашу в плен взяли и кавалера заслужили…».
Дед как будто только и ждал этого вопроса. Он обвёл всех взором, дотронулся до креста, минуту помолчал, как будто собирая мысли в один заряд, чтобы одним выстрелом ответить на все вопросы.
– Та було… Боже, царя храни… Прилетив в наш отряд на билом кони сам Скобелев… билый генерал. Вин був заговорённый – ни пули, ни ядра его не брали… и таку речь держав… Орлы непобедимые… Государь анпиратор, Его Величество повелив перескочить Балкански горы и повысить руське знамя на воротах Цариграда. Завтра у зорю я повыду вас на штурм Плевны… Уповаю на храбрих козакив кубанцив, шо их предки булы запорожци… шо воны томились у кайданах в турецкой неволе. Ну, як сказав цэ слово, так у менэ прямо мурашкы по кожи полизлы… Ну, думаю, Шкарупа, или ты завтра прославишь свою грудь геройскую, или положишь свой живот за веру, царя и отечество. Переодився я в чисту сорочку, прочитав «Живый в помощи»… и перед утром в атаку марш… марш. Турки: алла, алла. Мы – ура, ура… оны на нас… мы на них… Пули жужжат, як бжелы, ядра шипят, як змии, лопаются…, то там, то там падают люды…, но хиба можно побидыть козачу силу?.. Я з станышниками роговчанами ускочив у неприятельску траншею и начал направо и налево колоть головолобых…, а сам крычу: Боже, царя храни, если хочешь шоб я тобы жисть сохраныв, скорише сдавайся в плен… Ну, набрали мы их цилый батальон и знамя с полумесяцем захватилы. Тут мини и вышов крест 4 степени, а медали я раньше получыв за разведку.
Мы все закричали деду ура и поднесли новую чарку. Он выпил и начал постепенно угасать. Невестки бережно взяли его под руки и увели на покой. А пир продолжался… После куриного супа подали барашка, пошли песни и на сцену выступил Макарыч. В присутствии хозяина он томился второстепенной ролью и решил себя вознаградить. Иван Петрович Чуйко, заведующий двухклассным училищем, решил его разыграть…
– А ну, Макарыч, теперь ты расскажи нам про твоё геройство, как ты убил за Кубанью десять кабанов, а одиннадцатый загнал тебя на ясень и на второй день бабы сняли тебя с дерева.
Макарыч был большой рассказчик «необыкновенных случаев», повторяя их в тысячный раз и прибавляя что-нибудь новое. Он и теперь приготовился было рассказать, но Иван Петрович, – человек с большим юмором, когда выпьет, не выдержал: хмыкнул через усы и громко заявил: Ну и брешешь же ты, Макарыч…
Все разразились хохотом и громче всех сам рассказчик.
Но нет такой компании, которая бы не расходилась. Всех начал одолевать сон. Костры, разведённые для освещения и разгона комаров, начали потухать.
– Петрыч… А ну, затянем напоследок мою любимую: «та булы у кума бжёлы…», попросил Макарыч. У Ивана Петровича была пасека и такие приятели, как Макарыч, часто надоедали ему с просьбой мёда, и тогда, ныне покойный, в шутку им запевал:
Та булы у кума бжёлы…
Та булы у кума бжёлы,
Тру-ды-ли-ли… бжёлы.
Та просив кум у кума меду…
Та просив кум у кума меду,
Тру-ды-ли-ли… меду.
А кум ему дулю, дулю…
Этой песней мы и закончили наш пир у деда и на свежем сене под открытым небом улеглись спать. Хутор погрузился в ночную тьму. Тишина… Лишь на реке где-то всплеснула большая рыба, крякнул селезень, да доносился таинственный шелест камышей. Вокруг хутора бдительно несли сторожевую службу собаки.
Проснулись мы утром поздно, на охоту никто не пошёл, а позавтракав варениками с маслом и сметаной и опохмелившись хорошенько, поехали обратно в станицу. Любезный хозяин проводил нас до межи, мы ещё раз поблагодарили его за гостеприимство и радушие. Последний раз махнув нам ципком, он ушёл в свой хутор.
Кто теперь на этом хуторе и как принимают гостей – не знаю. Но куга и камыши наверно остались… Если бы они могли говорить, то лучше бы меня рассказали о жизни и доле казачьей…
Ф. Головко.
Франция[1].
[1] Головко Ф. Е. Родная станица // Родимый край. № 54. Сентябрь-октябрь 1964. Париж. С. 24-26.