Мадемуазель Грета, в очередной раз почтившая своим присутствием психиатрическую лечебницу, ни на миг не сомневалась: даже заурядный дождь за окном шепчет ей о любви.
Ее истерики, полные театрального надрыва, могли бы послужить канвой для блестящей трагикомедии, где искренность неотделима от гротеска. Впечатлительность Греты граничила с одержимостью всем романтическим, превращая ее саму в персонажа, сошедшего со страниц забытого бульварного романа.
Дефицит мужского внимания в изоляции обострил изобретательность Греты. Она явила миру дар прорицания – идеальный предлог, чтобы нарушить дистанцию и заманить мужчин в свои сети. Она объявила, что от грядущего ее отделяет лишь тонкая «настройка на энергетические поля», доступная только избранным. В ту же секунду мадемуазель преобразилась, примерив на себя маску загадочной сивиллы.
Для мистических сеансов был необходим соответствующий наряд. У нее появилась особая шелковая пижама, казалась, сотканная из сумерек: глубокий ультрамарин и фиолетовый переплетались с россыпью золотых созвездий. Широкие рукава струились, точно волны, и вздыхали: «О, если бы не эти тесные стены, мы бы унесли тебя к звездам!»
На груди, прямо над сердцем, красовалось вышитое око, окруженное лучистыми завитками. Оно взирало на мир с немым укором стража вселенских тайн. «Не смотри так, я не шпионка!» – кокетливо шептала Грета своему отражению, чувствуя себя полноправной хозяйкой судьбы.
Водрузившись на больничную койку и утонув в баррикаде из подушек, мадемуазель зажмурилась.
– Я вижу… я вижу… – заклинала она пустоту.
На это приглушенное бормотание в палату заглянул лечащий врач. Он застыл в дверях, изучая пациентку с тем специфическим выражением лица, в котором профессиональное любопытство боролось с искренним недоумением. Почувствовав на себе его взгляд, Грета вновь зажмурилась с такой силой, будто пыталась прожечь взором ткань мироздания, и изрекла:
– Доктор, я вижу… О, я вижу! Скоро вы встретите свою любовь!
Врач позволил себе скептическую ухмылку.
– Чрезвычайно любопытный случай, – пробормотал он, занося очередную пометку в блокнот. – А не слишком ли вы самоуверенны в своих видениях, мадемуазель?
Но Грету было не остановить. Игнорируя сарказм, она перешла на восторженный шепот:
– Да-да! Эта женщина явится к вам в ярком наряде, с огненными волосами и… с корзинкой пирожков!
Доктор невольно сглотнул. Память услужливо подсунула образ домашних пирожков с капустой, которые он очень любил.
– И что же дальше? – уже с неподдельным интересом уточнил он.
Грета приоткрыла один глаз, проверяя, надежно ли заглочена наживка, и таинственно выдохнула:
– А дальше, сударь, вы поймете… Дело вовсе не в пирожках. Дело в великой, испепеляющей страсти!
В этот момент тишину прорезал вопль. В палату вихрем влетела соседка – дама, свято верившая, что мужчины суть не кто иные, как замаскированные большие коты.
– Грета! – закричала она, задыхаясь от восторга. – Там, в коридоре! Огромный кот! Такой красоты, что можно лишиться чувств!
Для Греты «огромный кот» был мгновенно расшифрован как «новый мужчина». Пророчества о враче и его кулинарных пристрастиях тут же потеряли всякую ценность. Мадемуазель вскочила с кровати, охваченная охотничьим азартом.
– Красивый, говоришь?! – взвизгнула она. – Я должна его лицезреть!
– Мадемуазель, постойте! – попытался воззвать к порядку врач. – А как же пирожки?
Но Грета лишь царственно отмахнулась, проносясь мимо него в облаке шелка.
– Не до еды сейчас, доктор! – бросила она на ходу, вылетая в коридор.
– Не сумасшедший дом, а какой-то театр абсурда, – меланхолично резюмировал врач, качая головой. Он привычно чиркнул пару строк в книжечку, стараясь удержать ускользающее самообладание.
В коридоре действительно стоял «кот». Новый пациент был настолько ослепительно хорош, что сердце Греты пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Она замерла, сраженная наповал, – в эту секунду вся Вселенная со всеми ее звездами на пижаме сжалась до размеров этого незнакомца.
В воображении Греты мгновенно расцвели диковинные сады: она уже видела в новеньком своего избавителя, рыцаря без страха и упрека, который выведет ее из этих унылых стен навстречу ослепительному будущему. В ее мечтах они бежали по лугу, держась за руки, а за ними опадали, точно осенние листья, решетки и засовы лечебницы.
Знакомство произошло стремительно. Мужчина, которого Грета про себя нежно окрестила Большим Котом, оказался на редкость покладистым собеседником. Между ними тут же возникла та хрупкая связь, что бывает лишь у людей, решивших выдумать собственную реальность.
Он любил цитировать Сократа и нашептывал ей удивительные вести о жизни за оградой: мир, по его словам, преобразился до неузнаваемости. Мужчины там окончательно превратились в сказочных принцев: они гарцевали исключительно на белоснежных конях, пахли фиалками, тщательно брили подмышки и, что совсем уж не поддавалось логике, виртуозно готовили.
– И как же они выглядят? – выдохнула Грета, прижимая руки к груди.
– Точь-в-точь как я, – мужчина одарил ее мягкой, льстивой улыбкой. – Только в парчовых камзолах и в седле. – Он сделал паузу: – И бреют подмышки.
Грета едва не лишилась чувств. Мир, пока она томилась в «желтом доме», явно сделал гигантский скачок в сторону эстетического совершенства. Все прежнее казалось теперь серым и нелепым.
– Секундочку, – Грета вдруг нахмурилась, коснувшись пальцем лба. – А что же сталось с женщинами?
Большой Кот, не дрогнув ни единым мускулом лица, изрек:
– О, они тоже… стали принцами!
Эта мысль на мгновение ввела Грету в ступор. Ее разум легко мирился с тем, что Эйфелеву башню воздвигли эльфы, а звезды – это подглядывающие за нами боги, но мир, состоящий из одних только принцев, где она – единственная принцесса, был вызовом даже для ее фантазии.
В этот момент их идиллию бесцеремонно нарушила знакомая кошатница. Ворвавшись в разговор, она принялась с жаром доказывать, что породистый кот в сто крат надежнее любого принца, ведь он не обещает невозможного и всегда готов довольствоваться миской сливок.
Их ежедневные свидания превратились в паломничество в страну грез. С каждым словом новенького реальность Греты истончалась, уступая место декорациям избыточного, барочного романа. Он вещал о цветах, обменивающихся влюбленным шепотом, и о женщинах, чье величие заставляет звезды стыдливо гаснуть.
Грета слушала, затаив дыхание; ее разум, точно надувной шар, медленно отрывался от земли и улетал в королевство, где не существовало ни диагнозов, ни санитаров.
Однажды в саду, среди благоухающих кустов, Кот склонился к ее уху и заговорщицки выдохнул:
– Мадемуазель, ведомо ли вам, что в большом мире есть тайные союзы? Там мужчины и женщины танцуют под открытым небом, ощущая абсолютную свободу…
Глаза Греты вспыхнули лихорадочным восторгом:
– О, расскажите! Что же там происходит?
– Там все кружатся в объятиях друг друга… и на них нет ни нитки одежды, – доверительно сообщил он, будто вручая ей ключи от Эдема.
Грета затрепетала, уже видя себя нагой нимфой в серебряных лучах луны:
– Какое бесстыдное великолепие! Мы обязаны попасть туда! Мы должны немедленно бежать из этого серого склепа!
– Бежать? – Мужчина добродушно рассмеялся. – Полноте, мадемуазель, вы же здесь по собственной воле. Как и я. Вчера я, к примеру, преспокойно отлучался домой за любимым чайником. На свете много вещей, без которых я могу обойтись! Но не без кипяточка... Короче, мы можем просто выйти через ворота в любой день.
Грета упрямо тряхнула рыжими кудрями, и в ее душе разгорелось пламя истинной страсти.
– Только побег! – отрезала она. – Это же поэзия! Представьте: полночь, тени, риск… Мы покинем эти стены как изгнанные монархи, устремленные навстречу вольной жизни!
И вот, в одну из тех вязких, иссиня-черных ночей, когда лечебница погрузилась в тяжелый медикаментозный сон, заговорщики решились. Подобно призракам, они выскользнули из своих палат.
Шелк пижамы Греты тревожно шуршал, сердце колотилось о ребра, а впереди маячила манящая неизвестность, пахнущая свободой и – почему-то – тем самым чайником.
Едва подошвы коснулись садовой дорожки, из темноты выросли фигуры охранников. Побег мог бы закончиться мирным возвращением в палаты, если бы Большой Кот не закатил истерику такой эпической силы, что Грета втайне позавидовала его таланту. На шум явился дежурный врач; оценив масштаб «катастрофы», он распорядился немедленно препроводить беглецов под замки и прописать им двойную дозу успокоительного.
Вернувшись в обитель шелковых звезд, Грета лишь философски пожала плечами.
– Ну, по крайней мере, это была честная попытка, – произнесла она с кроткой улыбкой.
Большой Кот, чей пыл мгновенно угас, отозвался с доброй усмешкой:
– Сделанное наспех редко хорошо сделано, мадемуазель. Знаете, а ведь никуда бежать и не нужно. Если ты мыслишь – ты свободен! Мы вполне можем устроить бал нагишом прямо здесь, в нашем маленьком желтом раю.
Грета задумчиво прикусила губу.
– Рай – не рай, – изрекла она, – но сумасшедший дом – он как мущина. К нему нужно просто привыкнуть, и тогда с ним вполне можно сосуществовать.
На мгновение она вновь провалилась в пучину грез. Перед глазами возник мрачный замок, из которого она, истинная принцесса, бежит в ночную прохладу. Она видела, как ее пышные юбки полощутся на ветру, точно стяги свободы, а верная кошка Кики тенью скользит следом.
В этом видении они легко преодолевали заборы и колючие кусты, оставляя сонных стражей, слишком замечтавшихся об обеденном перерыве, далеко позади. «Свобода, я иду к тебе!» – звенел в ее голове призрачный голос.
Но внезапно морок рассеялся. Грета моргнула, окинула взглядом казенные стены и твердо заявила:
– Нет. Я все-таки решила, что просто выпишусь завтра утром.
– Тогда я тоже! – не менее решительно заявил мужчина и, подумав, добавил. – Выпишешься ты или нет – все равно раскаешься.
На следующее утро «желтый рай» проснулся от непривычной тишины. Мадемуазель Грета, облаченная в свой лучший дорожный костюм, который каким-то чудом не измялся в больничной подсобке, стояла в холле. Рядом, прислонившись к косяку, застыл Большой Кот. В руках он сжимал тот самый заветный чайник, а его подмышки, судя по гордому виду, были выбриты с поистине королевской тщательностью.
Лечащий врач, не выспавшийся и помятый после ночного дежурства, молча протянул им бумаги.
– Вы уверены, мадемуазель? – спросил он, в последний раз заглядывая в свой блокнот. – Там, снаружи, цветы не умеют разговаривать. И мужчины, боюсь, не всегда скачут на белых конях.
Грета поправила воображаемую корону и ослепительно улыбнулась:
– Доктор, в мире, где каждый второй – скрытый принц, а каждая женщина – провидица, правда – это лишь вопрос освещения.
Они вышли за ворота синхронно, как актеры, покидающие подмостки после затянувшегося спектакля. Большой Кот галантно предложил ей локоть:
– Ну что, мадемуазель? В тайный клуб нагишом или сначала за пирожками?
Грета бросила прощальный взгляд на окна лечебницы, где в одном из проемов виднелось испуганное лицо кошатницы.
– Сначала – за пирожками, мой дорогой Кот, – величественно ответила она. – Страсть подождет до ужина, а пророчества на голодный желудок всегда выходят слишком мрачными.
В это же самое время врач открыл свой дневник и записал: «Пациенты Маргарита Карамазофф и N выписались по собственному желанию. Наблюдаю странный побочный эффект: после их ухода мне кажется, что мой стетоскоп со мной здоровается. Возможно, это заразно».
Когда они вышли за периметр лечебницы и тяжелая железная калитка со скрежетом закрылась за их спинами, Грета зажмурилась. Она, конечно, подозревала, что этот любитель Сократа все выдумывает. Поэтому мадемуазель ожидала удара серой реальности – грохота грузовиков, запаха бензина и угрюмых лиц в серых пальто. Она прижала к груди сумку, готовясь защищать свою хрупкую иллюзию от первого же прохожего.
– Открывайте глаза, мадемуазель, – тихо произнес Большой Кот. – Мы дома.
Грета медленно подняла веки и лишилась дара речи.
Прямо за пределами больницы по идеально ровному лазурному асфальту неспешно трусил кавалерийский отряд. Мужчины в сияющих парчовых камзолах, расшитых золотом, восседали на белоснежных жеребцах. Заметив Грету, первый из них – атлет с безупречно выбритым лицом и открытым воротником, обнажающим атлетическую шею, – грациозно приподнял широкополую шляпу с пером.
– Прекрасного утра, принцесса! – пробасил он голосом, в котором слышался звон хрусталя. – Не желаете ли прокатиться до ближайшей кондитерской? Сегодня там подают облака в карамели.
Грета обернулась на Большого Кота. Тот стоял, сияя от гордости, и его чайник в лучах солнца внезапно превратился в античную амфору.
– Я же говорил, – шепнул он. – Пока вы были в «желтом доме», человечество наконец-то пришло в себя.
Они пошли по улице, и каждый шаг подтверждал его слова. На углу группа мужчин в шелковых рубашках вдохновенно варили что-то в огромном медном котле прямо на тротуаре.
– Пятиминутка высокой кухни! – весело крикнул один из них, помешивая соус из лепестков роз. – Присоединяйтесь, у нас как раз не хватает критиков с тонким вкусом!
Женщины, все как одна в струящихся платьях невероятных расцветок, танцевали прямо на пешеходных переходах под музыку, которая, казалось, лилась из самого воздуха. Эйфелева башня, вдвое выше парижской, светилась вдали мягким изумрудным светом, а ее ажурные конструкции явно переплетали живые лианы.
Грета остановилась у зеркальной витрины. Она увидела свое отражение: ее шелковая пижама больше не выглядела больничной одеждой. Она смотрелась как изысканный наряд верховной жрицы этого нового, сияющего мира.
– Сударь… – Грета коснулась своей щеки. – Значит, доктор… врач… он был единственным, кто болен?
– Доктор просто слишком долго смотрел в свой блокнот и перестал смотреть в окно, – ответил Кот, указывая на здание лечебницы. – Я знаю, что ничего не знаю, но доктор не знает и этого.
Они посмотрели назад. За высоким забором, в сером и скучном здании, медленно прохаживались люди в белых халатах, что-то записывая и хмурясь. Для них мир все еще был полон диагнозов, в то время как снаружи мир наконец-то сошел с ума от счастья.
– Идемте, мадемуазель, – Кот галантно подал ей руку. – Голод, конечно, лучшая приправа к пище, но нам нужно найти те самые пирожки. Я чувствую, что в этой реальности они обладают силой исполнять желания.
Они вошли в кондитерскую, которая больше напоминала оранжерею, залитую полуденным светом. За столиками сидели мужчины в накрахмаленных сорочках с безупречно подстриженными бородками и дамы, чьи шляпки напоминали экзотических птиц. Все они увлеченно обсуждали не курсы валют или политику, а сравнительную поэтику заката и тончайшие нюансы ванильного крема.
К ним тут же подплыл официант – юноша с лицом греческого бога, облаченный в бархатный жилет.
– Друзья! – он поклонился так низко, что перо на его шляпе коснулось пола. – Позвольте предложить вам наш фирменный десерт «Слезы единорога»? Или вы желаете те самые легендарные пирожки, о которых шепчутся в кулуарах Вселенной?
– Пирожки! – в унисон воскликнули Грета и Кот, а последний еще и добавил: – Нельзя врачевать душу, пока тело требует пирожок и требует его немедленно.
Через минуту перед ними появилось блюдо из чистого серебра. Пирожки сияли золотистой корочкой, а исходящий от них аромат был настолько прекрасен, что у Греты на глазах выступили слезы счастья.
– Вы только посмотрите, – шепнула она. – Внутри… внутри действительно капуста! Но она на вкус как... как первый день весны!
Большой Кот в это время достал свой чайник. Официант, ничуть не удивившись, наполнил его шампанским из хрустального графина.
– Заметьте, мадемуазель, – произнес Кот, разливая игристое по фарфоровым чашкам, – здесь никто не спрашивает, зачем мне этот предмет. Здесь наличие чайника в руках джентльмена считается признаком высокого стиля и глубокой духовности.
Внезапно в дверях кондитерской показалась знакомая фигура. Это был их лечащий врач. Но он разительно изменился: его белый халат был перешит в изящную тогу, в волосах запуталась оливковая ветвь, а вместо блокнота он сжимал в руках лиру.
Он подошел к их столику, выглядя бесконечно смущенным, и тихо произнес:
– Мадемуазель Грета… Господин Кот… Простите мою давешнюю черствость. Я наконец-то выбросил свой стетоскоп вместе с блокнотом в фонтан и понял: сердце не нужно слушать через мембрану. Его нужно слушать напрямую.
Грета величественно указала ему на свободный стул:
– Присаживайтесь, доктор. Или, вернее сказать, коллега по восторгу. Попробуйте пирожок. Говорят, они лечат от избыточного рационализма.
Врач осторожно взял угощение, откусил и его лицо мгновенно разгладилось.
– Боже мой, – выдохнул он. – Я вижу… я вижу, как молекулы теста танцуют вальс!
– Вот, – торжествующе улыбнулась Грета, поправляя свою звездную пижаму. – Мир всегда был таким. Просто нам нужно было выйти за ворота, чтобы в это поверить.
Они сидели втроем, наслаждаясь тишиной, которая была наполнена музыкой сфер и хрустом идеальной выпечки. Психиатрическая лечебница за окном окончательно превратилась в нелепое воспоминание, в маленькую серую точку на карте огромного, цветущего и абсолютно счастливого безумия.
В этот миг двери кондитерской распахнулись с таким грохотом, будто само Небо решило зайти на чашку шампанского. На пороге стояла кошка Кики.
Но это была уже не та маленькая пестрая кошка, к которой привыкла Грета. Она увеличилась в размерах до доброго леопарда, ее шерсть отливала платиной, а на шее сиял ошейник из чистейших сапфиров.
Но самым поразительным были ее лапы, обутые в изящные сафьяновые сапожки на тонком каблуке, расшитые серебряной нитью. В каждом ее шаге теперь слышалось не мягкое кошачье шуршание, а уверенное, благородное цоканье, словно эта обувь была единственным якорем, удерживающим ее мистическую мощь на земле.
За Кики, почтительно придерживая шлейф из павлиньих перьев, шествовала та самая пациентка-кошатница. Теперь она была облачена в мантию из горностая, а в руках вместо грязной миски сжимала скипетр, увенчанный золотой фигуркой мыши.
– Мадемуазель Грета! – провозгласила Кики человеческим, бархатным голосом, от которого у доктора чуть не выпал из рук пирожок. – Мы решили перенести столицу нашего Мурчащего Королевства в этот квартал. Здесь, как мне доложили, подают сливки из Млечного Пути?
Грета величественно склонила голову:
– Ваше Величество, присаживайтесь. Доктор как раз освободил место для истинного благородства.
Врач, окончательно капитулировав перед реальностью, сполз со стула и отвесил кошке в сапожках глубокий поклон.
– Простите, Ваше Сиятельство, – пробормотал он, – я по старой привычке принял вас за галлюцинацию.
Кики лишь презрительно фыркнула, махнула пушистым хвостом, и в ту же секунду на столе возникла хрустальная пиала с дымящимися сливками.
– Галлюцинация – это ваш диплом медика, милейший, – заметила она, принимаясь за трапезу. – А я – единственное разумное существо в этом городе, которое понимает, что жизнь без мурчания – это просто затянувшийся анабиоз.
Весь зал кондитерской замер в восхищении. Мужчины на белых конях за окном салютовали шпагами, официанты запели хором арию о вечной весне, а Большой Кот, сияя от счастья, обнял свой чайник и прошептал:
– Ну вот, мадемуазель. Теперь комплект полный. У нас есть пророчица, принц с чайником, прозревший лекарь и говорящая королева. Кажется, пришло время издать указ о запрете здравого смысла на всей территории этой прекрасной планеты.
Грета посмотрела на своих друзей, на сияющую улицу и на доктора, который уже увлеченно обсуждал с Кики теорию относительности через призму кошачьей грации. Она поняла: побег удался. Но бежали они не из сумасшедшего дома, а в мир, который наконец-то догадался сойти с ума вместе с ними.
– Да будет так! – воскликнула Грета, поднимая чашку чая как кубок с нектаром. – За мир, где пирожки всегда горячие, шампанское – холодное, а безумие – единственный пропуск в рай!
Над городом взошло второе солнце, окрасив все в розовые тона, и даже Эйфелева башня, кажется, слегка подмигнула им своим изумрудным глазом.
И вот, когда триумф воображения достиг своего апогея, над городом разлилась мелодия, похожая на звон тысяч серебряных колокольчиков. Это был смех самой Вселенной, которая наконец-то перестала притворяться серьезной дамой в строгом костюме.
Грета поднялась со своего места, и ее шелковая пижама вспыхнула ярче сверхновой. Золотые звезды на ткани начали медленно вращаться, отделяться от шелка и пускаться в пляс по залу кондитерской. Одна из них опустилась прямо в чашку доктора, превратив его шампанское в искрящийся нектар забвения.
– Посмотрите! – воскликнула Грета, указывая на окно. – Стены лечебницы… они тают!
И действительно: серое здание психиатрической больницы на глазах превращалось в сахарную пудру. Кирпичи осыпались сладким снегом, решетки закручивались в изящные карамельные завитки, а санитары, сбрасывая белые халаты, обнаруживали под ними костюмы цирковых акробатов и начинали крутить сальто прямо на газонах.
Большой Кот невозмутимо открыл свой чайник, и из него вылетел крошечный дракон, сотканный из пара. Он сделал круг над головой Кики и почтительно замер, ожидая распоряжений.
– Ну что же, друзья, – промурлыкала Кошка-Королева, слизывая остатки сливок с платиновых усов. – Раз уж старый мир окончательно рассыпался на десертные ингредиенты, пора строить что-то по-настоящему грандиозное. Как насчет того, чтобы превратить Луну в огромную головку сыра, а Солнце – в золотой апельсин?
– Только если апельсин будет с корицей! – добавил доктор, который уже вовсю подыгрывал дракону на своей лире.
– У Солнца есть один недостаток, – вставил Большой Кот. – Оно не может видеть самого себя.
Грета подошла к выходу и распахнула двери в этот новый, безграничный мир. На пороге ее ждал курьер в алом дождевике, очень напоминающем крылья феникса. Он протянул ей руку и произнес:
– Мадемуазель, игристое подано, пробка на старте! Куда прикажете лететь?
Грета оглянулась на своих спутников: на верного Кота с его волшебным чайником, на мудрую Кики, а также на доктора, который наконец-то выглядел по-настоящему здоровым.
– К самому краю воображения! – скомандовала она, делая шаг в пустоту, которая мгновенно превратилась в усыпанную цветами дорогу. – И пусть никто не посмеет сказать, что пузырьки в бокале – это просто углекислый газ. Это топливо для мечты!
Блокнот доктора, брошенный в фонтан, не утонул. Вместо этого он превратился в маленькую белую лодочку, которая поплыла по течению хрустальной воды, а строчки с диагнозами на его страницах стали превращаться в живых золотых рыбок. Каждая рыбка, выпрыгивая из бумаги, уносила с собой чью-то старую тоску, превращая ее в искристую чешую.
Доктор, заметив это, окончательно рассмеялся. Он понял: его записи были не историей болезни, а черновиком великой симфонии, которую он просто не решался исполнить.
– Мадемуазель! – крикнул он Грете, которая уже разместилась на пробке с Кики и Большим Котом. – Я остаюсь. Здесь еще много тех, кто по-прежнему верит в гравитацию. Им нужна неотложная медицинская помощь.
Доктор стал самозабвенно перебирать струны лиры. Грета обернулась, ее лицо сияло, как полная луна:
– О, мой дорогой друг! Для них мы оставим дождь. Но теперь это будет не обычный дождь, а капли жидкого золота. Пусть они промокнут до нитки, пока не поймут, что зонты придумали трусы, боящиеся за свои прически!
Пробка выстрелила из гигантской бутылки и оторвалась от земли. Кошка Кики вальяжно развалилась на бархатных подушках, Большой Кот бережно прижимал к себе чайник, из которого теперь бил фонтан радужных искр.
Они поднимались все выше, мимо Эйфелевой башни, которая вдруг начала медленно покачиваться в такт их песне. Город внизу превратился в рассыпанную шкатулку с драгоценностями. Каждый фонарь стал маленьким солнцем, каждая крыша – леденцом, а каждый человек, поднявший голову к небу, в этот миг почувствовал непреодолимое желание немедленно купить себе яркую пижаму и выпить ледяного шампанского.
– Смотрите! – Грета указала на самый край горизонта. – Там, где небо встречается с океаном взбитых сливок... Там наш новый дом!
И они унеслись в бесконечность, оставив за собой лишь конфетти и тихий шепот, который с тех пор слышит каждый «сумасшедший» в этом мире: «Все правда. Все возможно. Просто всегда держите чайник наготове».
Говорят, если очень долго смотреть на звезды в ясную ночь, можно увидеть, как одна из них подмигивает. Это Мадемуазель Грета поправляет свою пижаму, готовясь к новому приключению. И будьте уверены: в ее видениях вы – как минимум принцы. На белых конях. И обязательно с шампанским.
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.