Наташа закрыла квартальный отчёт, потянулась за телефоном и увидела шесть пропущенных от Иры. За полтора часа. Ира так названивала в двух случаях: кто-то в больнице или кто-то что-то придумал.
Перезвонила прямо с рабочего места, прижав трубку плечом.
— Наташ, ну ты даёшь, я тут чуть телефон не разбила. Слушай. Маме в апреле шестьдесят пять. Юбилей, не абы что. Я нашла ресторан на Вернадского, зал на тридцать человек, банкетное меню. Торт на заказ, путёвку ей в санаторий от нас четверых. Скидываемся поровну — по двадцать пять тысяч.
— Ок, — сказала Наташа. — По двадцать пять — нормально.
— Вот и славненько. Я возьму организацию на себя, ты ж знаешь, как я умею.
Наташа знала. Организовать для Иры — значило раздать поручения, а потом рассказывать, как все подвели и она одна тащила. Но двадцать пять тысяч — сумма подъёмная. Наташа записала в ежедневник «25 000 — юбилей» рядом с «15 000 — маме, апрель» и вернулась к отчёту.
Серёжа узнал вечером. Он разогревал гречку, Наташа проверяла уроки у Кости, разговор шёл урывками.
— Сколько, говоришь? Двадцать пять?
— С каждого. Нас четверо.
— Наташ, ты в этом месяце маме пятнашку переводишь?
— Как обычно.
— Итого сорок в месяц на маму. При том, что Лизе кроссовки нужны, Косте продлёнку платить, и в мае коммуналка вырастет.
— Серёж, это юбилей. Разовая вещь.
— Зубы в прошлом году тоже были разовая. И ванная. И холодильник.
Он не повышал голос. Серёжа не умел ругаться — он умел перечислять, спокойно, по пунктам, как прораб на планёрке. Это было хуже крика, потому что и крикнуть в ответ не получалось.
— Ты не жадная, Наташ, — сказал он. — Ты удобная. Это разные вещи.
Через неделю позвонила Ира. Наташа стояла в «Пятёрочке» с тележкой и искала нормальную сметану — не жидкую магазинную, а чтобы ложка стояла.
— Наташ, ситуация. Ресторан дороже, банкетное меню по другой цене. И мама хочет фотографа. И ведущего — помнишь, как у Седовых на золотой свадьбе было? Мама после этого два месяца рассказывала. В общем, по сорок тысяч с каждого.
Наташа остановилась посреди молочного ряда.
— Ира, сорок — это серьёзно. Давай проще. Соберёмся у мамы, я приготовлю стол на тридцать человек, если заранее —
— Наташ, маме шестьдесят пять, а ты предлагаешь тазик оливье? Мы один раз хотим по-человечески.
— По-человечески — это когда всем по силам.
— Слушай, я не могу торговаться, мне ведущему задаток везти. Подумай, короче.
Повесила трубку. Наташа на кассе приложила карту и думала не о сметане. В феврале Ира присылала фотографии новой кухни — белые фасады, каменная столешница, встроенная техника. На глазок — тысяч триста. «У меня ипотека» — Ирина мантра, но на кухню деньги нашлись.
Через три дня Ира позвонила снова, но не одна — конференция: Ира, Оля, Денис. Наташа сидела в обеденный перерыв на работе с контейнером супа.
— Наташ, мы тут посовещались. Сорок тысяч — окончательная цифра. Ресторан забронирован, задаток внесён. Оля и Денис уже перевели.
— Вы забронировали, не спросив всех?
— Все согласны. Ты одна тормозишь.
— Смотри, Наташ, — вступил Денис, он каждую фразу начинал со «смотри», как будто объяснял схему подключения стиральной машины. — Ты нормально зарабатываешь, Серёга тоже. Чего жилишь? Для мамы ведь.
— Я не жилю. Я говорю — сумма выросла, а бюджет нет. Я маме каждый месяц пятнадцать тысяч перевожу. Уже семь лет. Вы в курсе?
Тишина. Потом Оля:
— Каких пятнадцать тысяч?
— Ежемесячный перевод. Плюс зубы за сто восемьдесят тысяч, плюс ванная за сто двадцать, плюс лекарства, холодильник, по мелочи.
— Мне мама говорила, что на пенсию нормально живёт, — голос у Оли стал тонким.
— Ну и что? — Ира вклинилась так, будто Наташа перечислила не расходы, а марки чая. — Значит, можешь себе позволить. У тебя муж работает, у тебя бухгалтерия, зарплата белая. А у Оли двое мелких, у Дениса кредит, у меня ипотека.
— Ира, за три года я маме отдала в сорок раз больше, чем вы все вместе.
— Хватит. Ты должна скинуться на юбилей мамы — или ты не дочь. Всё, точка. У тебя два дня.
Отключилась. За ней — Оля. Денис помолчал, сказал «ну ты подумай» и тоже пропал.
Наташа закрыла контейнер с супом. Аппетита не было.
Мама позвонила в тот же вечер. Наташа помогала Лизе клеить аппликацию — восемь зайцев на поляне из цветной бумаги.
— Доченька, я слышала, вы поспорили. Ира расстроилась.
— Мам, я не отказываюсь. Я говорю, что сорок —
— Наташенька, я лучшие годы на вас потратила. Четверых подняла. Не прошу бриллиантов — один красивый вечер. Неужели не заслужила?
— Мам, ты знаешь, что я тебе каждый месяц пятнадцать тысяч перевожу?
— Знаю. Ты хорошая дочь.
— А Ира знает?
Пауза.
— Наташ, ну зачем считаться? Вы же сёстры.
— А зубы? Сто восемьдесят тысяч. А ванная? Это кто оплатил?
— Ты, я помню. Но ты сама предложила, я не просила.
— А Ире ты что говоришь? Что на пенсию живёшь?
Мама не ответила сразу. И в этой паузе Наташа услышала то, о чём догадывалась давно, но боялась сформулировать: мама не врала. Мама просто не поправляла. Когда Ира считала, что мама еле сводит концы с концами, — мама не уточняла. Когда Денис думал, что «все скидываются», — мама не говорила, кто именно. Не врала. Молчала в нужных местах.
— Мам. Я переведу двадцать пять тысяч. Как договорились изначально. Больше не могу.
Наташа приклеила зайцу ухо. Бумага загибалась, второе не ложилось ровно. Лиза дёргала за рукав: «Мам, ну мам, давай дальше». Наташа приклеила криво. Лиза сказала «нормально» и унесла аппликацию Косте.
Серёжа пришёл с работы, увидел её лицо и молча достал ноутбук. Наташа знала, что он ведёт таблицу — заметила полгода назад случайно, когда искала трек-номер посылки. Тогда промолчала.
Таблица была в экселе. Три года. Каждый месяц — строка. Переводы маме, ремонт, лекарства, подарки. Скриншоты, фото чеков. Серёжа — инженер, он любил доказательную базу.
Наташа листала столбцы. Январь — 15 000. Февраль — 15 000 плюс 8 400, лекарства. Июль — 180 000, стоматология, четыре импланта. Сентябрь — 23 000, новый холодильник. Ноябрь — 120 000, ванная.
Внизу — итог, красным жирным шрифтом: 891 400 руб.
Второй столбец: «Ира — 10 000 (доля на ванную). Оля — 2 000 (цветы). Денис — 0». Итого от остальных за три года: 12 000.
— Серёж, зачем ты это считал?
— Потому что ты не считала.
Три года их жизни в цифрах. Отпуск, который перенесли, потому что мама сломала зуб. Кроссовки Косте на распродаже — не те, что он хотел, а которые со скидкой. Зимняя резина, которую Серёжа не поменял вовремя — «поездим ещё сезон», — потому что в тот же месяц маме ушло сорок тысяч на ремонт трубы.
— Я ведь сама виновата, — сказала Наташа. — Никому не говорила. Мне нравилось быть главной помощницей. Мама звонит: «Наташенька, что бы я без тебя» — и мне хорошо. А теперь они думают, что я жадная, и по-своему правы. Откуда им знать?
— Ну вот пусть узнают.
— А если скажут, что попрекаю?
— Скажут. И что?
Она думала два дня. Бухгалтер в ней проверила каждую строку, сверила с выписками. Всё сходилось. Даже занижено — Серёжа не учёл мелочи, которые она платила наличными.
В четверг вечером Наташа сделала скриншоты и отправила три сообщения — Ире, Оле, Денису. Каждому отдельно. Без текста, без комментариев. Четыре скриншота: три года, все суммы, итоги. Просто цифры.
Тишина длилась до ночи. Наташа варила кашу на утро, собирала Лизе рюкзак — форма на физру, сменка, запасные ручки. Телефон лежал на столе.
Первой отозвалась Оля, ближе к одиннадцати.
— Наташ, я не знала. Мама говорила — «на пенсию живу, Наташка иногда подкидывает». Иногда. Я думала — ну, пару тысяч на праздники.
— Пятнадцать каждый месяц, Оль. Семь лет.
— Я поняла. Но ты могла бы просто сказать. Зачем таблицей-то?
— На том звонке пыталась — Ира меня не дочерью назвала.
Оля помолчала.
— Она не со зла. Она просто такая. Помнишь, как нас к Мироновым на субботник тащила? Я с температурой, а она: «На воздухе пройдёт».
— Помню.
— Ну вот. Она не злая. Она — Ира.
Наташа не стала спорить. Оля всегда искала всем оправдания. Это было её место в семье — примирительница. Наташа — банкомат, Ира — генерал, Денис — мебель, Оля — миротворец.
Ира позвонила утром. Голос звенел тем особым звоном, который Наташа помнила с детства, — так Ира разговаривала, когда была уверена в своей правоте на двести процентов.
— Ну что, довольна? Выставила нас нахлебниками?
— Я показала цифры, Ира. Без комментариев.
— Красивенько. Таблица в экселе. Муж досье вёл на тёщу. Класс, Наташ.
— Тебе не кажется, что мы обсуждаем не то? Я за три года отдала маме почти девятьсот тысяч. Вы втроём — двенадцать. И после этого я «не дочь»?
— Есть люди, которые помогают, потому что любят. А есть — которые помогают, чтобы потом ткнуть носом. Ты, Наташ, второй вариант.
Наташа хотела сказать, что Ирина кухня за триста тысяч как-то уживается с «ипотекой, на маму не хватает». Что Денис на новом кроссовере ездит, а маме за три года — ноль. Хотела спросить: а ты, Ира, какой вариант? Который вообще не помогает, но организует тех, кто платит?
Не сказала. Ира не услышала бы. Она уже сложила свою версию — Наташа жадная, расчётливая, с экселевскими таблицами. Версия была удобная, как та ипотека, за которой можно спрятать любую сумму.
— Я переведу двадцать пять. Свою долю.
— Делай что хочешь.
Денис не позвонил. Прислал сообщение: «Смотри, Наташ, я всё понял, но не надо было так. Перебор». И грустный смайлик.
Мама позвонила в пятницу. Голос был сухой, непривычный.
— Зачем ты таблицу разослала?
— Потому что они не знали. А ты не говорила.
— Это личное, Наташа. Между нами. Зачем выносить?
— Мам, Ира мне сказала, что я не дочь. А ты знала, сколько я помогаю, — и ни разу ей не сказала. Ни разу не сказала: «Наташа каждый месяц переводит». Ни разу: «Наташа зубы оплатила».
— А что я должна была? Вы взрослые, сами разбирайтесь.
— Мам. Ты семь лет знала, откуда деньги. Ни разу не сказала Ире или Денису. Почему?
Мама дышала в трубку. Потом сказала — тихо, как будто призналась:
— Они бы обиделись. Ира бы сказала — что, я плохая дочь? Денис бы перестал звонить. Ты же знаешь Дениса.
— То есть проще было, чтобы я платила за всех, а они думали, что ты на пенсию живёшь.
— Ты говоришь так, будто я нарочно.
Наташа стояла в коридоре. Из комнаты Костя бубнил английские слова, из кухни Серёжа гремел кастрюлей.
— Мам, я переведу двадцать пять тысяч. Свою долю. А ежемесячный перевод ставлю на паузу. Мне нужно разобраться с бюджетом.
— На паузу? — Мама произнесла это так, будто Наташа сообщила, что улетает.
— Не навсегда.
— Наташ, у меня пенсия двадцать две тысячи. Коммуналка — восемь. Лекарства — пять. Что мне, голодать?
— Мам, остаётся девять тысяч. Ира, Оля и Денис могут скидываться по три. Это немного.
— Они не станут.
— Тогда это вопрос к ним.
Мама повесила трубку — тихо, как кладут телефон на тумбочку. Наташа перевела двадцать пять тысяч. Без подписи.
Десять дней до юбилея никто не звонил. Ира через Олю прислала адрес ресторана. Наташа прочитала, не ответила. Оля написала: «Придёшь?» Наташа ответила: «Нет».
В пятницу она купила маме подарок — набор постельного белья, хлопок, мама любила такое. Отправила доставкой с открыткой: «С юбилеем, мамочка. Наташа, Серёжа, Костя, Лиза».
В субботу утром загрузили в машину мангал, шампуры, мясо — замаринованное с вечера, серёжин рецепт, с луком и кефиром, — картошку, пледы, термос. Апрель в Подмосковье — земля ещё сырая, но мангал на серёжиной даче капитальный, кирпичный, отец строил.
Лиза заняла оба пледа, Костя привычно возмутился и уткнулся в телефон.
Наташа чистила картошку на крыльце, когда Лиза подошла, замотанная в плед, как в кокон.
— Мам, а почему мы не у бабушки? У неё же день рождения.
Наташа срезала длинную полоску кожуры, бросила в ведро.
— Бабушка празднует с тётей Ирой. А мы здесь.
— А мы поссорились?
— Мы по-разному отмечаем.
Лиза пожала плечами и пошла командовать Серёжей у мангала. Наташа чистила дальше. Нож был тупой, дважды соскользнул. Серёжа забрал, ушёл в сарай, вернулся с заточенным.
Мама позвонила в восьмом часу. Костя нашёл ржавый велосипедный руль, объявил штурвалом корабля и командовал Лизой. Лиза объясняла, что на кораблях так не бывает.
— Наташа? — Мамин голос уставший. Не обиженный, просто уставший. — Спасибо за перевод. И за бельё. Красивое.
— С днём рождения, мам.
— Ресторан нормальный. Ира старалась. Ведущий смешной попался. Только пустовато было. Тридцать мест — сидели восемнадцать. Тётя Рита не доехала, соседка Валя обещала — не пришла. И ты.
— Мам.
— Наташ, я не знаю, как с тобой теперь. Ты будто чужая.
— Я не чужая. Я перестала молчать.
— Раньше лучше было.
Наташа не ответила. Может, маме правда раньше было лучше. Когда деньги приходили тихо, регулярно, без вопросов. Когда Наташа была удобной дочерью. Не чужой — удобной.
— Я на следующей неделе заеду. Поговорим.
— Ну, заезжай.
Наташа убрала телефон в карман. Серёжа приподнял бровь от мангала — ну что? Она мотнула головой — потом.
Подошла, забрала у него щипцы, перевернула последние шампуры. Мясо схватилось корочкой, внутри ещё розовое, как Серёжа любит. Лиза подбежала: «Мам, мне крайний, он самый маленький!» Наташа сняла шампур, сдвинула куски на тарелку, протянула дочери.
Подбросила пару щепок в мангал. Они зашипели, задымились — и не сразу, но вспыхнули.