Юлия решила: она проследит за ним сегодня, в четверг. Без повода, без улик: просто сдалась тягучему предчувствию.
Этот липкий холод между лопатками не давал дышать полной грудью уже недели три. Юлия давно научилась не рассматривать такие вещи на свету и не называть их по имени. Назовёшь и страх станет реальностью.
Виктор паковал чемодан на кухне. Спокойно: сначала брюки, затем рубашки, средства гигиены в отдельный пакет. За четыре года она изучила этот ритуал до секунды. Знала, что зарядка всегда ложится сверху, а за забытыми носками он вернется из прихожей. Она даже знала, как изменится запах в комнате, когда он брызнет на запястья одеколон и шагнет к двери.
Ритуал знакомый до боли за четыре года. И именно это пугало её больше всего.
Гладила рубашку у окна и не смотрела в его сторону.
— Снова на неделю, — сказала она. Не спросила. Просто констатировала.
— Производственная потребность. Не выдумывай.
Ровно. Коротко. Виктор умел так отвечать: слова есть, смысла нет. Юлия подняла рубашку на свет, проверила складки. Складок не было. Она всё равно провела утюгом ещё раз.
— На заводе знают?
— А как же? О чем ты спрашиваешь?
— Ну, что ты едешь. Командировочные оформили, всё как надо?
Он захлопнул чемодан. Коротко, с щелчком.
— Юля, я пятнадцать лет на этом заводе. Не учи меня, как оформлять командировочные.
И всё. Тема закрыта. Виктор вышел в прихожую за носками, она осталась у окна с утюгом в руке. Запах его одеколона ещё стоял в кухне. Открыла форточку.
Раньше она не замечала одну вещь. Или замечала, но убирала подальше, чтобы не думать. В рабочих поездках берут папки, флешки, какие-нибудь бумаги. Образцы, если производство. Каталоги. Что-нибудь, что напоминает о работе.
В чемодане Виктора никогда ничего такого не было.
Прошла на кухню, где стоял его стакан с недопитым чаем. Постояла рядом. Потом взяла телефон и набрала номер заводской бухгалтерии. Она его знала. Как-то Виктор спрашивал номер по телефону у друга и попросил ее записать.
Трубку взяли на третьем гудке.
— Бухгалтерия, слушаю.
— Добрый вечер. Я по личному вопросу. Мне нужно узнать насчёт командировки Виктора Петровича Алёшина, он у вас в техническом отделе.
Пауза. Небольшая, секунды три. Но Юлия её почувствовала кожей.
— Алёшин? Одну минуту.
Она сидела на табуретке у кухонного стола. Кофе рядом уже остыл. Палец прижимал телефон к уху, другой рукой она перебирала бахрому скатерти, нитка за ниткой.
— Вы слушаете? Насчёт командировки Алёшина... У нас нет информации о командировках на эту неделю. И на прошлую, по-моему, тоже. Вы уточните у него напрямую, может быть, по другому каналу оформлено.
Юлия сказала «спасибо» и нажала отбой.
Кофе был холодный. Она всё равно сделала глоток. Горечь во рту была правильной в эту секунду, уместной.
По другому каналу оформлено. Да. Конечно.
Трамвай не в ту сторону
Не спала до двух ночи, а потом всё-таки заснула, потому что злость требует сил, а сил уже не было. Утром встала, умылась, выпила чай стоя у окна. На улице шёл мелкий дождь, из тех, что не мочит толком, а просто висит в воздухе и портит настроение.
Думала она трезво. Без слёз, без сцен перед зеркалом. Плакать было не о чем, потому что она ещё ничего не знала точно. Может быть, командировочные оформлены через другой отдел. Может быть, бухгалтер не в курсе. Может быть, это вообще не то, о чём она думает.
Ключевое слово было «может быть».
Она не умела жить с «может быть». Никогда не умела. Знакомые называли это вредным характером. Юлия называла это привычкой знать правду раньше, чем она успеет причинить вред.
В четверг она встала в половину шестого. Виктор тоже поднялся рано. Чмокнул в щечку и вышел.
Виктор уезжал с северного автовокзала, якобы на автобусе, потому что на завод якобы не было прямого рейса. Она знала этот маршрут. Подождала, пока он выйдет, ещё десять минут, потом спустилась к машине.
Автовокзал был в двадцати минутах езды. Юлия припарковалась через дорогу, между двух чужих машин. Нашла его сразу: Виктор стоял у лотка с пирожками, жевал что-то и смотрел в телефон. Расслабленный. Совсем не как человек, которому на важную встречу.
Потом подошёл трамвай, не автобус дальнего следования. Виктор сел в трамвай.
Она поехала следом.
Трамвай шёл через весь город. Юлия держалась в двух машинах позади и думала о том, что она делает. Вот нормальная женщина сорока трёх лет едет по городу за трамваем. В пальто. С термосом на переднем сиденье, потому что догадалась взять кофе. Смешно? Ей тоже казалось. Немного.
Виктор вышел на остановке у старого парка, который давно не парк, а просто деревья вдоль забора. Юлия припарковалась у соседнего двора. Чемодан он катил не торопясь, как человек, который идёт домой.
Именно так она это и восприняла.
Пятиэтажка была обычная, серая, с облупленным козырьком над подъездом. Рядом, прямо у скамеек, детская площадка. Качели, горка с поломанной лестницей. На скамейке сидела женщина с коляской, не обращала внимания ни на что. Нормальный двор, нормальный вечер.
Виктор вошёл в подъезд. Юлия заглушила двигатель.
Сидела и смотрела на окна. На четвёртом этаже, справа, горел свет и освещал жёлтые шторы. Изнутри, от лампы. Тёплый такой свет, домашний. Она смотрела на эти шторы и ни о чём не думала, просто смотрела.
Через полчаса вышла из машины.
Коля, хороший мужик
Зоя Михайловна жила на первом этаже и не просила соседей вытирать ноги у её порога, но смотрела так, что все вытирали. Юлия познакомилась с ней случайно, у почтовых ящиков. Сказала, что ищет подругу, перепутала дом. Спросила, нет ли в этом подъезде Ирины Сергеевны лет сорока с небольшим.
— Ирины Сергеевны нет, к слову, — сказала Зоя Михайловна. — У нас тут на втором Нина Тарасовна, она одна живёт, пенсионерка. На третьем молодые, они шумят. Четвёртый этаж тихий, там Надежда с дочкой и мужем. Коля, между прочим, хороший мужик, вчера бабке с первого лестницу помыл, хотя кто его просил.
Юлия кивнула.
— Нет, не моя подруга. Спасибо.
— А вы откуда? Не из нашего района, вижу.
— Нет. Просто проезжала мимо. Просто в молодости в ваших домах жила подруга, а в каком конкретно доме не помню уже.
— Бывает, — сказала Зоя Михайловна и посмотрела так, что стало понятно: не бывает. Не просто так люди заходят в чужие подъезды в четверг вечером.
Но промолчала. Может, потому что тоже была женщиной. Понимала что-то такое.
Юлия вышла на улицу. Постояла у крыльца. Потянуло холодом от забора, и запах был осенний, мокрый, от земли. Она подняла голову.
Жёлтые шторы на четвёртом этаже всё горели.
Коля.
Она повторила это слово про себя. Медленно. Коля. А потом почувствовала что-то похожее на смех, только без звука, без радости. Просто такой смех, который бывает, когда понимаешь, что ты была последней дурой, а теперь уже нет.
Виктор. Который где-нибудь там наверху был Колей. И лестницу мыл. И, наверное, был хорошим мужиком.
Она не уходила ещё двадцать минут. Стояла у машины и курила. Не курила лет восемь, но в сумке завалялась одна сигарета, припасённая на случай сильного стресса. Хороший, кстати, случай.
Свет в окне с желтыми шторами не гас.
Потом на четвёртом этаже кто-то подошёл к окну. Силуэт, снизу не разглядишь в деталях, но видно: мужчина, что-то держит на руках. Что-то небольшое. Юлия прищурилась.
Ребёнок.
Маленький, лет четырёх-пяти, она точно не могла сказать с улицы. Просто маленький человек, которого держат на руках. А рядом встала женщина, обняла его сбоку. И они все трое стояли у окна, наверное, смотрели на вечернюю улицу или просто так, потому что хотелось.
Юлия затушила сигарету о подошву. Положила окурок в карман, потому что не мусорила никогда. Привычка.
В голове было тихо. Совсем тихо, как бывает, когда звук выключили. Ни злости, ни слёз. Просто тишина, и в этой тишине одна мысль, ровная, как строчка в документе: это не командировка. Это его жизнь. Другая. С жёлтыми шторами и ребёнком на руках, и лестницей, которую он мыл для чужой бабки, потому что никто не просил.
А обещал жениться на ней. Четыре года обещал.
Белый свет
В машине пахло её собственными духами и остывшим кофе из термоса. Родные запахи. Свои.
Юлия села, закрыла дверь, положила руки на руль. Кожа руля была прохладная, немного шершавая. Она помнила, как выбирала эту машину. Сама, без чьей-либо помощи, сама копила, сама оформляла. Виктор тогда ещё сказал: зачем тебе такая, возьми попроще. Она не послушалась.
Хорошо, что не послушалась.
Ключ в замке зажигания. Двигатель завелся с первого раза. Юлия смотрела на дорогу перед собой. Фонари уже включились, улица стала мягкой и оранжевой. Красиво. Осенний город красив, когда не надо никуда торопиться.
Только надо.
Она вырулила на дорогу и поехала. Не оглядывалась на пятиэтажку, не смотрела на жёлтые шторы последний раз. Незачем. Она уже всё видела.
Дорога была свободная, машин мало. Юлия ехала и думала о том, что дома надо разморозить котлеты, потому что ужинать всё равно надо. И что завтра утром она позвонит Галке, подруге, которая давно подозревала что-то подобное и деликатно помалкивала. Галка поставит чайник и скажет: «Я знала». И это будет правда. И они обе это переживут.
А про Виктора она пока не думала. Потому что думать про Виктора надо было не сегодня. Сегодня она и так сделала много. То, что должна была сделать в первый год совместной жизни, но все не решалась.
Въезд во двор, знакомый скрип шлагбаума, своя парковка. Юлия заглушила двигатель и ещё минуту сидела в тишине. За окном машины был её дом. Её окна, её свет, она сама забыла выключить утром, уходя. Неяркий, но свой.
Не жёлтый. Белый.
Вышла из машины, подняла воротник и пошла к подъезду.
Котлеты сами себя не разморозят. Да и вещи гастролера надо собрать. Все под чистую. Жалко только четырех лет жизни.