Тарелка с рыбными котлетами опрокинулась прямо на тетрадку по математике. Костя отодвинул от себя всё разом — и тарелку, и тетрадку — одним злым движением локтя.
— Я это не буду. Мне мама нормальную еду готовит.
Наталья подхватила тетрадку, стряхнула крошки. Тройка по контрольной, красная ручка учительницы — «Костя, будь внимательнее». Пятно от соуса расползлось по условию задачи.
— Костя, котлеты нормальные. Садись ешь.
— А я говорю — не буду.
Мише четыре, он смотрел на Костю снизу вверх с тем выражением, с каким щенок смотрит на взрослую собаку. Восхищение и страх. Миша тоже отодвинул тарелку.
— И я не буду.
Полтора года назад эта квартира казалась победой. Трёхкомнатная на Бабушкинской, вторичка, но после ремонта — нормальная. Наталья с Димой тянули ипотеку вдвоём: она — администратором в стоматологии, он — инженером в проектном бюро. Сорок семь тысяч в месяц платёж, до двадцать девятого года. Зато у Аньки наконец-то своя комната — восемь лет девочке, ей уже нужно своё пространство. И у Мишки — своя, маленькая, шесть метров, но его. И их с Димой спальня. Наталья тогда шторы выбирала два дня, в «Лемана ПРО» три раза ездила. Смешно вспоминать, как радовалась.
А потом позвонила Ирина.
Бывшая жена Димы звонила обычно по делу и коротко: забрать Костю в субботу, привезти в воскресенье, не забыть кроссовки, передать деньги на секцию. Но в тот раз голос был другой. Не деловой — просящий.
— Дим, тут такое дело. Костика из школы попросили. Ну, не то чтобы выгнали, но рекомендовали перевести. Он там подрался, потом ещё раз, потом нахамил завучу. А у вас же рядом сто тридцать четвёртая, она приличная? Пусть поживёт у вас полгодика, пока я тут всё разрулю.
Дима пришёл к Наталье с таким лицом, будто просил прощения заранее.
— Наташ, полгода. Потом Ирка заберёт. Ну не могу же я сыну отказать.
Наталья согласилась. Не потому что хотела. Потому что Дима смотрел так, что отказать — значило стать врагом. А она не хотела быть врагом. Она хотела быть женой.
Костю поселили с Мишей. Раскладушку купили, впихнули в шесть метров. Миша был счастлив — старший брат, ого. Костя ходил мрачный, но в школу новую пошёл, и вроде бы даже не дрался в первый месяц.
Полгода закончились в ноябре. В декабре Наталья спросила Диму:
— Ирина школу в своём районе нашла?
— Ищет.
В январе:
— Дим, Ирина что-нибудь нашла?
— Говорит, в середине года переводить — стресс для ребёнка. Ну ты сама понимаешь.
В марте Наталья позвонила Ирине сама. Это далось ей с трудом — она не любила чувствовать себя той, кто выгоняет ребёнка.
— Ирин, мы же договаривались на полгода. Косте тесно, Мише тесно. Когда заберёшь?
Ирина помолчала. Потом засмеялась — коротко, как будто Наталья сказала что-то наивное.
— Наташ, ну ты чего? Ребёнку хорошо, школа хорошая, отец рядом. Зачем дёргать? Потерпи, я до лета разберусь.
Лето прошло. Сентябрь. Костя пошёл в седьмой класс в сто тридцать четвёртой. И Наталья поняла, что «полгодика» превратилось в «навсегда», просто ей забыли об этом сообщить.
Анька к Косте привыкла — не полюбила, а привыкла, как привыкают к шуму за стеной. Он её не обижал, но и не замечал. Мелкая, часть мебели. А Мишка Костю обожал, копировал всё: как ходит, как говорит, как ест — вернее, как не ест.
Наталья каждый месяц покупала Косте то, что нужно: тетради, форму, когда вырос — новые кеды. Дима давал деньги, но не на всё. Алименты Ирине платил исправно — двадцать тысяч в месяц по решению суда. Наталья как-то в феврале села и посчитала: алименты — двадцать тысяч. Плюс Костя ест у них, живёт у них — еда, коммуналка, бытовое — ещё тысяч двенадцать-пятнадцать набегало. Итого тридцать пять в месяц на сына от первого брака. Из которых двадцать — Ирине. За что? Костя-то у них.
— Дим, ты алименты платишь, а Костя живёт у нас. Ирина за него ни копейки не потратила за год. Надо хотя бы алименты пересматривать через суд.
— Ну начинается. Ты же понимаешь, что это суд, бумаги, нервы.
— Понимаю. А ты понимаешь, что мы его содержим, а его мать получает деньги просто так?
Дима поморщился и ушёл в комнату.
Первый по-настоящему весенний день — Наталья открыла балкон, с улицы потянуло мокрым асфальтом и чем-то сладковатым, то ли тополем, то ли просто воздухом после зимы. Анька рисовала в своей комнате — раскладывала на полу листы ватмана и ползала по ним с фломастерами. Единственное место, где это было возможно. Шесть квадратов у Миши для ватмана не годились.
Дима вернулся с работы позже обычного. Разулся в коридоре, постоял. Наталья знала эту его привычку — когда не знает, как начать, расшнуровывает ботинки медленно, по три раза перевязывает.
— Наташ, поговорить надо.
— Говори.
— Костя уже большой. Двенадцать лет. Ему с четырёхлетним в одной комнате — никак. Он уроки делать не может, Мишка лезет, берёт вещи. Может, мы Аню к Мише переселим? А Косте — Анину комнату?
Наталья поставила чайник на конфорку, щёлкнула газ.
— Подожди. Я правильно поняла? Моя дочь, которая живёт здесь с рождения, должна отдать свою комнату мальчику, которого обещали забрать год назад?
— Он не временно. Ему тут лучше, Наташ.
— Кто решил?
— Ну, я его отец.
— А я — мать Ани. И Аня останется в своей комнате.
Дима сел за стол. Потёр переносицу.
— Ирка звонила. Говорит, Косте травматично жить с маленьким. Она прямо так и сказала — травматично. И мама подтвердила. Мама говорит — Костя старший внук, ему нужно пространство.
Наталья выключила газ. Чайник так и остался на плите.
— Значит, бывшая жена, которая скинула на нас ребёнка, решает, как мы живём в нашей квартире. А твоя мама подпевает.
— Ты передёргиваешь.
— Дим. Костя живёт у нас год. Ирина не заплатила ни копейки — ни за еду, ни за одежду, ни за репетитора, которого я ему нашла, когда он двойку за двойкой нёс. А теперь она звонит и требует комнату.
— Она не требует. Она предложила.
— Она предложила отобрать комнату у моей дочери. Для своего сына. Который живёт в чужой семье на наши деньги.
Он молчал.
— Костя остаётся где есть. Или едет к матери. Или Ирина начинает платить — за еду, за коммуналку, за всё. И алименты ты подаёшь пересматривать. Выбирай. Но Аня останется в своей комнате.
— Ты жестокая, — сказал Дима. — Это же ребёнок. Ему двенадцать лет.
— И Ане восемь. Она тоже ребёнок. Мой ребёнок.
Дима встал, пошёл в коридор. Через десять минут хлопнула входная дверь.
Он не пришёл ночевать. Наталья знала куда — к матери на Отрадное, сорок минут на метро. Валентина Сергеевна, свекровь, всегда принимала Диму как героя и жалела как жертву. Наталья с ней ладила ровно до тех пор, пока не касалось Кости. Тут свекровь делалась непробиваемой: Костя — первый внук, кровь, Диминый. А Анька — «ну, Наташина, от первого брака».
Формально — да. Аня была от первого мужа Натальи, который исчез, когда дочке было два. Ни алиментов, ни звонков, ни открыток на день рождения. Дима Аню не удочерял — Наталья не настаивала, — но относился нормально. До этого вечера она думала, что нормально.
Утром пришло сообщение: «Поживу у мамы. Подумаю».
Наталья ответила: «Думай».
И выключила телефон на час, потому что если бы не выключила — написала бы такое, что назад не отмотаешь.
Два дня прошли странно. Костя ходил тихий, на Наталью не смотрел. Знал ли он — скорее всего. Дети всё слышат, даже когда кажется, что нет. Анька спросила:
— Мам, а Дима уехал насовсем?
— Нет. По работе.
— А.
Она не поверила, конечно. Восемь лет — не тот возраст, когда можно кормить враньём и ребёнок кивнёт. Но переспрашивать не стала.
На третий день позвонила свекровь.
— Наташа, ну ты что творишь-то? Мужика из дома выжила.
— Валентина Сергеевна, он сам ушёл.
— Потому что ты его поставила перед выбором. Нельзя так с мужчиной, Наташ. Ему же больно — родной сын в тесноте, а ты…
— А я что?
— Ну, ты… за свою Аньку горой, а Костика не жалко?
— Мне Костика жалко. Поэтому и говорю: пусть его мать включается. Год не платит ни копейки, а ваш сын ей алименты носит.
Тишина в трубке. Потом:
— Ирка — она такая, конечно… Но Костик-то не виноват.
— Костик не виноват. И Аня не виновата. И Миша не виноват. Виноваты взрослые, которые устроили из нашей квартиры общежитие и решают за моих детей, кто где будет спать.
— Ну ты скажешь тоже — общежитие.
— Валентина Сергеевна, мне на работу. Передайте Диме — жду дома. С решением.
Наталья повесила трубку и увидела, что Костя стоит в дверях кухни. Губы сжатые, глаза в пол.
— Костя, иди завтракай. Каша на плите.
Он сел. Молча ел. Потом сказал:
— Наталья Андреевна, я могу к маме поехать. Если из-за меня всё это.
Двенадцатилетний мальчик сидит и предлагает себя убрать, чтобы взрослые перестали ругаться. Наталья села напротив.
— Костя. Ты ни в чём не виноват. Это не из-за тебя. Доедай и собирайся в школу, опоздаешь.
Он кивнул. Доел. Ушёл. А Наталья сидела и думала, что правильного решения тут нет вообще — есть только разные варианты неправильных.
На четвёртый день Ирина написала. Не Диме — Наталье. Лично.
«Наташа, давай поговорим как взрослые люди. Я понимаю, что ситуация непростая. Но Костя — это Димин сын, он имеет право жить с отцом. И если ты не можешь создать ему нормальные условия — может, тебе стоит подумать о своей роли в этой семье. Ты не мачеха, ты обслуга. Корми, стирай и не вякай.»
Наталья прочитала два раза. Потом третий. Сделала скриншот и отложила телефон.
Вот, значит, как. «Обслуга». Женщина, которая год кормила чужого ребёнка, возила его к репетитору, стирала его вещи, слушала его хамство за ужином, — обслуга. А мать, которая сдала сына и получала алименты, — она, видимо, хозяйка положения.
Наталья переслала скриншот Диме. Без комментариев.
Ответ пришёл через час: «Я поговорю с ней».
На пятый день позвонила мать. Наташина мать — Людмила Петровна, шестьдесят восемь лет, Рязань, обычно звонит по воскресеньям, но тут — среда.
— Наташка, ты чего голос такой?
— Нормальный голос, мам.
— Ага, нормальный. Как будто неделю не спала. Рассказывай.
Наталья рассказала. Коротко — мать и так поймёт, она двадцать лет в школе проработала, ситуации видела сотни.
— Значит, так, — сказала Людмила Петровна. — Ребёнка жалко, понятно. Но свою дочь ты защищать обязана. А мужик твой, прости, повёл себя как они все — побежал к мамочке.
— Мам, я знаю.
— Знаешь, а я скажу. Квартиру эту ты тянешь наравне с ним. Доля в ипотеке — половина?
— Половина.
— Вот. Значит, в своей половине имеешь полное право решать. А если его бывшая считает тебя обслугой — пусть сама обслуживает.
— Я не хочу Костю выгонять, мам.
— Тебя никто не просит выгонять. Ты просишь, чтобы его мать включилась. Это нормально. Ненормально — когда одна баба работает за двоих, а вторая сидит и ножки свесила.
Людмила Петровна помолчала.
— И вот что, Наташ. Если Дима не вернётся — приезжайте ко мне. С Анькой и Мишкой. У меня места хватит.
— Мам, ну ты тоже скажешь.
— Я на всякий случай, — и в голосе её было то, за что Наталья любила мать больше всего: не нежность — а бетонная рязанская практичность.
Дима вернулся на шестой день, вечером, около девяти. Миша спал, Анька читала под одеялом с фонариком, Костя сидел в наушниках на раскладушке.
Дима вошёл, поставил сумку, сел на кухне. Наталья достала две чашки.
— Ты была права, — сказал он. — Не во всём. Но в главном.
— В чём?
— Я позвонил Ирке. Сказал: или платишь за Костю — еда, одежда, репетиторы — или забираешь. И алименты я подаю пересматривать, потому что ребёнок живёт у меня.
— И?
— Она орала. Долго. Что я предатель, что ты меня настроила, что она пойдёт в суд.
— А потом?
— На следующий день прислала перевод. Тридцать шесть тысяч за три месяца. И сказала, что заберёт Костю до конца недели.
Наталья ждала, что почувствует облегчение. Или хотя бы удовлетворение — оказалась права, всё разрешилось, Аня останется в своей комнате. Ничего такого не было.
— Дим. Ты шесть дней жил у матери. Ушёл, хлопнув дверью, потому что я не отдала комнату дочери. Назвал меня жестокой. Твоя мать звонила — учила, как быть женой. Бывшая написала — ты видел что.
— Видел.
— И теперь ты говоришь «ты была права». Я знаю, что была права. Вопрос — почему тебе понадобилась неделя, мать, бывшая и мой ультиматум, чтобы это понять?
Дима крутил чашку в руках.
— Наташ, он мой сын. Я всё время чувствую, что бросил его. Развёлся — и бросил. Когда Ирка говорит «Косте плохо» — я не могу нормально думать. Виноватый включается.
— Я понимаю. Но виноватый — не значит за мой счёт.
— Знаю.
Он протянул руку через стол. Наталья не убрала свою, но и не подвинула навстречу.
Костя уехал в пятницу. Ирина приехала сама — высокая, в чёрном пальто, каблуки по подъезду. Вошла, не разулась, оглядела квартиру быстро, с лёгким прищуром — так оценивают чужое жильё.
— Собрал вещи? — спросила Костю.
— Ага.
— Пошли.
Наталье не сказала ни «спасибо», ни «до свидания». Кивнула Диме, коротко, как сослуживцу в коридоре. Костя на пороге обернулся — посмотрел на Мишку, который стоял в коридоре, вцепившись в дверной косяк.
— Мишк, я тебе напишу. Ладно?
Миша кивнул часто-часто, как игрушка на пружинке. Дверь закрылась. Миша пошёл в свою комнату — теперь снова только свою — и сел на раскладушку, на которой больше никто не будет спать.
Наталья развернула его к себе, присела на корточки.
— Мишенька, Костя будет приезжать в гости.
— А почему он уехал?
— Потому что дети живут с мамами. Это нормально.
— А я живу с мамой.
— Да, — сказала Наталья. — Ты живёшь с мамой.
Она обняла его, и Миша заплакал — тихо, по-взрослому как-то, уткнувшись ей в плечо. Четыре года, а плачет так, будто уже понимает, что люди уходят и не всегда возвращаются.
Вечером Наталья разбирала Мишину комнату. Раскладушку сложила, убрала на антресоли. Подобрала с пола карточку с покемоном — Костя их собирал, на пол-ящика набрал за год. Одну забыл.
Из Аниной комнаты — шуршание фломастеров по ватману. Из кухни — звук воды: Дима мыл посуду. Нормальный вечер. Семья. Всё на месте. А шесть дней — они никуда не делись. Он выбирал между ней и чувством вины перед бывшей. И выбирал не сразу.
Наталья положила Костину карточку на полку, вытряхнула раскладушечную наволочку и понесла её в стиральную машинку.