Корни. Продолжение повести Иван чай.
Сегодня на удивление холодный, но по-весеннему ясный день. Свет от такого неба обманчив — он манит теплом, хотя в воздухе ещё стоит та самая хрусткая свежесть, которая бывает только в начале марта, когда зима уже сдалась, но не ушла до конца. Именно сегодня я решила окончить эту повесть.
Я долго думала, стоит ли вообще браться за перо. Ведь персонажи здесь не вымышленные, и хотя некоторые события изменены по объективным причинам, сама ткань этой истории слишком реальна. Но я жива. Я счастлива. И, наверное, только сейчас, оглядываясь вокруг, я понимаю, почему смогла дописать эти строки именно сегодня.
Я — мама троих прекрасных детей и бабушка трёх очаровательных внучек. У меня есть зять и невестка, которые, я это знаю точно, безумно меня любят. Мои дети… каждый из них — маленькая
Вселенная. Совершенно отличная от меня. Они — моё продолжение, и вместе с тем это абсолютно другие люди, со своими орбитами и гравитацией. Я живу, работаю и чувствую себя счастливой. А значит, у этой истории, какими бы сложными ни были её отдельные главы, есть светлый финал.
ИВАН-ЧАЙ
Глава седьмая. Корни
Улетим?
— Нет, давай здесь останемся!
Победим?
— Ну давай, постараемся!
Взгляд потух,
Больше нет меня в бренности…
Пару струн?
— Да, порви по отдельности!
I
Есть люди, которые пускают корни. А есть — которые их тащат за собой.
Оксана тащила.
Из деревни в город, из города в деревню, из деревни снова в город — и каждый раз корни цеплялись за землю, рвались, кровоточили, и каждый раз она дёргала сильнее. Потому что стоять на месте не умела. Потому что стоять на месте — значит думать. А думать — значит помнить. А помнить — значит тонуть.
Она не тонула. Она бежала.
Работала в детском саду. Две смены, дети, беготня — всё как всегда.
II
Позади уколы по шесть раз в день и тонны абсолютно бессмысленных препаратов. Это воспоминание приходило к ней часто — обычно ночью, когда город затихал и лифт переставал гудеть.
Она стояла у смертного одра своего единственного и горячо любимого мужа. Он смотрел в потолок немигающим взглядом, и что там видел — одному Богу известно. По её представлению там происходило нечто за гранью: ангелы, струящийся всеми оттенками радуги свет, лики святых. Но и этого было достаточно, чтобы отпустить его без слёз и истерик.
— Пойдём со мной, — тихо прошептал он, обращаясь к своей единственной и неповторимой.
Они столько лет прожили вместе, что он не представлял разлуку без неё. Без неё мир был тусклым и бессмысленным. Даже там, за гранью, ему не хотелось оказаться одному. Он ещё раз посмотрел на свою любимую и снова спросил:
— Ты идёшь со мной?
— Нет, я остаюсь! Прости, у меня ещё много обязательств. А ты иди! Я пойду за тобой, но позже.
— Тогда выпусти меня, — попросил он.
Она подошла к окну и, несмотря на сорокаградусный мороз, открыла одну из рам. В комнату ворвался освежающий холод.
— Я открыла окно, — зачем-то прокомментировала она.
— Да нет, дверь открой, я выйду.
— Хорошо, — сказала она и, закрыв окошко, вышла на веранду.
Отворив дверь, она снова подошла к кровати умирающего мужа.
— Дверь открыта, иди.
— Пойдём со мной, — умоляюще попросил он.
— Нет, я же сказала, не могу. Иди один.
— Ну тогда уйди отсюда.
Она пошла в другую комнату и присела на диван, откинувшись головой на подушки. По телевизору шёл детский концерт, пела девочка. Она слушала её с огромным удовольствием, улыбаясь и наслаждаясь каждым словом. Но как только песня закончилась, она вдруг испугалась:
— Ой, что это я, разулыбалась как дурочка, у меня муж при смерти, а я тут веселюсь.
Подскочив с дивана, она опрометью кинулась в комнату мужа. Но подойдя к двери, поняла, что всё закончилось.
Несколько месяцев почти без сна, боли и страха от предстоящей утраты, огромной ответственности, снежным комом свалившейся на неё. Она тихо присела рядом, без слёз и истерик — всё давно отгорело, и внутри было только облегчение. Потому что страшно видеть и чувствовать боль родного человека, когда ты практически беспомощен.
Он ушёл, оставив ей память и боль от потери и самое дорогое, что у них было, — прекрасных детей.
III
Юрка звонил по средам.
Почему по средам — никто не знал. Может, среда была его выходным. Может, просто привычка. Может, среда — середина недели, точка равновесия между понедельником и пятницей, и ему казалось, что в этой точке мать будет наиболее устойчива.
— Мам, как дела?
— Нормально.
— Мам.
— Юр, нормально, я сказала.
Пауза. Та пауза, в которой сын хочет сказать что-то важное, но не может, потому что не умеет. Потому что в их семье никто не умеет говорить важное вслух. Потому что Борис не научил. Потому что Борис сам не умел.
— Ладно, — говорил Юрка.
Борисово слово. Борисова интонация. Каждый раз — как удар под дых. Каждый раз — как подарок.
Юрка жил с Катей. Тихо, ровно, без потрясений. Борис бы одобрил Катю. Посмотрел бы своим долгим взглядом, кивнул и сказал «ну». И Катя бы поняла, что принята. Что она — своя.
Но Борис не увидел Катю. Не увидел, как Юрка стал мужем. Не увидел, как Стёпка вырос. Не увидел внучек.
Оксана думала об этом по ночам и запрещала себе думать. Потому что от этих мыслей сердце начинало стучать неровно, и кардиолог с её усталыми глазами говорила из памяти: «Берегите себя». И Оксана берегла. По-своему. Таблетки, чай, глубокий вдох. И запрет — на мысли, от которых больно.
IV
Стёпка закончил школу в июне. Аттестат был тонким, как его тройки. Но — был. Существовал. Бумага с печатью.
— Стёп, — сказала Оксана, держа аттестат в руках. — Ты молодец.
Он пожал плечами. Посмотрел в окно.
— Мам, — сказал он. — Я хочу работать руками. Как папка.
Оксана стояла с аттестатом и смотрела на сына. Длинный, худой, с торчащими ключицами и отцовскими глазами. Мальчик, который не умел говорить с людьми, но хотел работать руками. Как папка. Который строил, чинил, варил, точил. Который разговаривал с трактором и коровой, потому что они не требовали слов.
— Ладно, — сказала она. — Руками так руками.
Борисово слово. В её устах. Впервые.
Она не заметила. Стёпка — заметил. Посмотрел на неё быстро, искоса, и отвернулся. Но уголок рта дрогнул. Почти улыбка. Почти.
V
Ульяна с Костей и Евой жили в деревне. А в двадцать первом родилась Алёнка.
Оксана узнала по телефону. Ульяна позвонила из роддома — голос счастливый, гудящий, как провод под напряжением.
— Мам! Девочка!
— Доча!
— Три двести, пятьдесят один сантиметр. Орёт как ты.
— Как я?!
— Ну, громко. Очень громко. Медсёстры уже в курсе, чья это внучка.
Оксана стояла посреди кухни, прижимая телефон к уху, и смеялась, и плакала, и не могла остановить ни то, ни другое.
Она приехала через неделю. Поездом, ночь в пути, потом автобусом, потом пешком — от остановки до дома, по той самой дороге, которую знала с закрытыми глазами. Мимо магазина, мимо школы, мимо забора Петровича, мимо поворота к кладбищу.
Кладбище находилось в трёх километрах от дома, далеко в лесу. Дорога туда была неблизкой, особенно зимой или в распутицу. Иногда приходилось прибегать к помощи одноклассника — Виктора, который жил на соседней улице и держал старенький уазик. Он никогда не отказывал, подвозил до самого поворота, а потом ждал, пока она вернётся. «Ты иди, не торопись, — говорил он, закуривая. — Я пока радио послушаю».
Мимо кладбища она не прошла. Остановилась. Постояла. Потом свернула на тропу.
Могила была ухожена — Виталька следил, Костя помогал. Оградка покрашена, земля прибрана, цветы — искусственные, яркие, нелепые на фоне тайги. Оксана каждый раз хотела привезти живые, и каждый раз забывала. Или не забывала — просто не могла. Живые цветы на могиле — это признание. Признание того, что он там. Что он — там. А не рядом, не за плечом, не в скрипе половиц, не в запахе железа и солярки.
— Борь, — сказала она. — У нас ещё одна внучка. Алёнка. Три двести. Орёт как я. Ульянка говорит — твоя порода. Врёт, конечно. Твоя порода — молчуны. А эта — моя. Горластая. Будет всех строить. Как я тебя строила. Помнишь?
Тишина. Тайга за оградой. Ветер в соснах.
— Помнишь, — сказала Оксана. Не спросила. Сказала.
Постояла ещё минуту. Поправила цветы. Провела ладонью по оградке — холодный металл, нагретый солнцем с одной стороны. Тёплый и холодный одновременно. Как всё в её жизни.
Пошла к дочери. К внучкам. К дому.
VI
Алёнка была другой.
Ева — бабкина. Громкая, командная, с характером, который чувствовался с первого крика. Алёнка — дедова. Тихая, серьёзная, с глазами, которые смотрели на мир так, будто изучали его. Внимательно, долго, без спешки. Как Борис смотрел на чертежи. Как Борис смотрел на звёзды. Как Борис смотрел на Оксану — в ту первую встречу, у Валентины, через стол.
Оксана взяла Алёнку на руки и замерла. Маленькая, тёплая, невесомая. С запахом молока и чего-то ещё — того, чему нет названия.
— Вся в деда, — сказала Оксана Ульяне.
— Мам, ей неделя. Как ты можешь знать, в кого она?
— Могу. Вижу.
Ульяна покачала головой. Но не спорила. Знала — бесполезно.
VII
Иногда, по ночам, Оксана доставала телефон и перечитывала старые переписки. С Натали. С другими. Но чаще всего — с Натали, подругой, которая сама прошла через похожее и знала, что говорить, а о чём лучше промолчать.
Вот одно из писем, сохранённое в памяти:
Сколько же вынести и пережить тебе пришлось, Родная! Но нужно жить дальше, ради детей и близких, и ты справилась! Думаю, он и сейчас тебе помогает…
А вот её ответ, который она отправила тогда, а теперь перечитывала снова:
Я его много лет держала возле себя, замучила и его душу, и себя. В один прекрасный день он просто пришёл во сне, собрал вещи и ушёл. Но думаю, что мы оба держали друг друга, он меня, а я его. Сейчас только светлая память, уже не мучаю себя. А насчёт помогает или нет — не знаю. Живу как-то, справляюсь, хотя порой кажется, что невозможное делаю.
Натали ответила тогда:
Значит, помогает. Я бы его и детей никогда не бросила, случись наоборот.
Они переписывались редко, но каждая такая весточка была как нить, связывающая её с тем, кто понимал без объяснений.
VIII
В ту ночь Оксана лежала в темноте и снова думала о Борисе. Не о смерти — о том, как он уходил. Ей казалось, что она всё помнит до секунды, но иногда память подкидывала новые детали, словно старая плёнка вдруг проявляла забытые кадры.
Она помнила, как потом, после похорон, ей снились странные сны. Или не сны — она сама не могла разобрать, где кончается явь и начинается то, что за гранью.
В одном из таких снов она шла через лес к кладбищу. Снег под ногами скрипел, луна висела низко, и можно было услышать тихое сияние лунного света. Вы скажете — невозможно слышать сияние. Невозможно! Но если открыть портал своей души, то можно ещё не такое услышать.
Луна мягко опускалась над домами, проникающими в небо печным дымом и запахом древесной гари. Она села, вспоминая его последние слова и его взгляд, устремлённый далеко за грань того, что она даже представить себе не могла.
А он… Он был свободен и чист душой. Ангелы нежно приняли его под своё покрывало. Прорываясь через тернии, хватающих его грязных когтей, он и не чувствовал боли. Эти твари пытались вырвать из него последнее, что осталось не отмоленным, — её душу, которую он и сам хотел забрать с собой. Но он летел туда, в свою новую жизнь, которая называлась «Её память».
Удачно приземлившись, он огляделся по сторонам. Вокруг была знакомая летняя кухня, печка, гора грязного белья. Он принялся стирать, завесил все провода простынями, а потом подошёл к зеркалу и увидел её: она отчаянно молилась, читая Псалтырь.
«Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего…»
Он не слышал имени, но волны любви и тепла окутывали его бесконечностью.
А она вдруг запуталась в развешанных простынях, которые душили её своим кристальным блеском. Он подбежал помочь, но рука скользнула мимо. Простыни расступились сами. Она прошла в дровяник, закурила тонкую сигарету и вдруг подумала: «Если ты здесь, покажись, я хоть краешком глаз посмотрю на тебя».
Дрожащими руками она пыталась зажечь зажигалку. Наконец получилось. Она поднесла ко рту зажжённый огонь, но сигарета выпала, больно обжигая губы.
— Я не просила мне вредить, если ты здесь, ты можешь просто появиться.
Он снова посмотрел в зеркало. Она шла через лес, приближаясь к деревянному забору, за которым виднелись кресты. Упала на замерзшую землю. Вокруг тишина и странные холодные имена на надгробьях. Ворон кружил над ней.
— Почему я не с ней? Как она попала туда одна?
С абсолютным спокойствием она встала, и он увидел ту, которая уже шла раньше по этой дороге. До него постоянно доносились звуки её голоса, который всё пел и пел кафизмы: «Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу», «Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу», «Приидите, поклонимся и припадем Самому Христу, Цареви и Богу нашему».
Его душа была благодарна этой странной женщине, которая вела его все сорок дней через мытарства. Он не понимал, почему остался здесь. Как снова оказался возле неё.
Ответ пришёл из соединения тонких спиральных волокон сознания: «Она не хочет его отпускать».
Тогда он придумал, как утешить её. Присел на корточки возле ворот, закуривая сигарету. К забору приблизился кот. Разноцветный, разношёрстный.
Он лёгким движением соединился с сущностью животного и важно двинулся внутрь ограды.
Она сидела на скамье возле бани. Он прошествовал мимо, прошмыгнул в открытую дверь дома, удобно расположился на разобранной постели, прямо посередине, и вдруг увидел её добрые зелёные глаза. Онемев, она смотрела на кота какое-то время, потом спокойно вышла из комнаты.
Вдоволь навалявшись, он вышел. Спускаясь с крыльца, увидел мальчика девяти лет. Что-то тёплое зашевелилось в сознании, он обошёл пару раз вокруг его ног и продолжил свой хозяйский обход.
Она сидела на лавочке и взирала на него огромными удивлёнными глазами. Он подошёл, потёрся носом и решил остаться.
Так продолжалось две недели по мирскому времени, но он времени не замечал. Она перестала ходить в лес и реветь, распугивая волков. По вечерам продолжала читать Псалтырь. Толстая книга зеленоватого цвета заставляла её вставать. Он видел, как она целыми днями бегает по двору, выполняя его работу.
Потом она сказала: «Мы уедем в город». На улице ему жить совсем не хотелось, поэтому он вернулся в своё прежнее состояние и продолжил стирать простыни, которым, казалось, нет числа.
Однажды, посмотрев в зеркало, он вдруг увидел немолодого лысеющего мужчину, которому она разминала пальцы на больных, потемневших ногах. Он тут же соединился с этим странным, похожим на цыгана человеком.
Она легла с ним в постель и, положив руку ему на грудь, вдруг сказала:
— Ты здесь. Всё хорошо. Спи, мой родной!
А потом она решила избавиться от него. Читала какие-то молитвы, плакала, оставаясь одна, вытворяла странные вещи над своим животом. Он видел, как из неё выходили столбы чёрного дыма. Она умелыми руками вытягивала всё это месиво из черноты со всех своих полей. Когда она добралась до астрального, он решил явиться ей. Поскольку подходящее тело отсутствовало, он наведался во сне.
— Ты что тут удумала? — спросил он, наблюдая, как она тщательно возводит стены, которые и так росли вокруг неё.
— Помоги мне, — бросила она.
Он взялся за работу. Стены стояли одна к одной лесенкой. Он брал по одному огромному блоку и выносил их на улицу, а там пилил и складывал в поленницу. Но они росли бесконечно. И всё-таки он справился.
Устав, он снова ушёл по ту сторону. Каждую ночь приходил к ней, чтобы распилить новые растущие стены, готовые погрести её с головой.
Наконец не выдержал и пришёл снова.
— Ты куда? — глядя на его злое лицо, недовольно спросила она, зайдя в комнату и обнаружив его за сбором вещей.
— Я ухожу, — собирая в чемодан вещи, ответил он.
— Я провожу тебя.
— Нет, — не глядя в её сторону, сказал он и ушёл.
Она танцевала на раскалённых углях, пытаясь вызвать его обратно, но он ушёл туда, куда она так долго отправляла его в своих молитвах.
IX
Оксана проснулась от того, что за окном начинался рассвет. Сон был таким явственным, что она долго сидела на кровати, приходя в себя. Потом встала, подошла к подоконнику.
Иван-чай, принесённый когда-то из трещины в асфальте, стоял в горшке, тонкий, бледный, упрямый. На верхушке — бутон. Маленький, розовый, закрытый. Ещё не цветок. Обещание цветка.
Она взяла телефон, открыла переписку с Натали, нашла то давнее сообщение и написала новое:
«Натали, мне сегодня приснилось, что он наконец ушёл. Собрал вещи и ушёл сам. Я долго его держала, а он всё это время помогал мне распилить стены, которые я сама же и построила. Теперь — тихо. Не знаю, хорошо это или плохо. Но я больше не плачу по ночам».
Ответ пришёл через несколько минут:
«Родная, умершим свой путь к вечности. Держать их — это терзать и себя, и ушедших. Надо отпускать, как отпускаем живых, тех, кому нужно идти дальше. Все мы здесь временно, всё напрокат, даже наши тела. А взять с собой можно лишь воспоминания, и те потом засунут в подсознание. Так что остаётся только любовь. Чистая. Святая. Безгрешная. Окутать в негу молитвой… Уберечь от зла душу любимого. Бог милосерден. Ты справилась».
Оксана улыбнулась сквозь слёзы. Встала. Полила иван-чай. Поставила чайник. Сделала кофе. Намазала бутерброд.
И пошла жить.
Иван-чай цветёт в июле. Розовыми свечами — на пожарищах, на пустырях, в трещинах асфальта. Там, где прошёл огонь. Там, где, казалось бы, уже ничего не будет.
Он поднимается первым.
Всегда — первым.