Телефон зазвонил в воскресенье утром. Я стояла у плиты, помешивала кашу, и когда увидела на экране «Мама» – замерла. Мы не разговаривали три месяца. Последний раз она звонила на Новый год, сказала «поздравляю» и положила трубку. На этом все. Я сняла трубку.
– Лена, мне плохо. Я одна. Давление, соседка померла в прошлом месяце. Ты должна меня забрать.
Не «привет». Не «как ты». Сразу – «должна».
– Мам, я тебя слушаю.
– Забери меня к себе. Я же тебя родила. Или ты про это забыла?
Я положила ложку на край кастрюли. Каша пригорала, чувствовала по запаху. Мне не хотелось двигаться.
– Я перезвоню, – сказала я.
Положила трубку, выключила плиту, села за стол и долго смотрела в окно. Мне было восемь лет, когда она отвезла меня в интернат.
Утро, которое я не забыла
Помню этот день до мелочей. Осень, похожая на эту – серая, сырая. Мы ехали на автобусе, мать держала мою руку. Я думала, что едем в гости, потому что мать надела синее пальто – праздничное, выходное.
Потом был большой серый дом с высоким забором. Воспитательница взяла меня за руку. Мать наклонилась, поцеловала в лоб – сухо, быстро – и пошла к выходу.
Я не сразу поняла. Стояла и смотрела ей в спину. Она ни разу не обернулась.
Потом я кричала. Мне говорили: «Тихо, тихо, мама скоро приедет». Мама приехала через полгода. Привезла апельсины и новые колготки. Побыла со мной час и уехала.
В интернате я прожила семь лет.
Я каждый вечер ждала. Ложилась на койку у окна, смотрела на дорогу и думала: вот сейчас откроется калитка и мама войдет. У нее будет синяя дорожная сумка, и она скажет: «Лена, собирайся, едем домой». Я даже мысленно собирала вещи – какую кофту возьму первой, куда положу резиновые сапоги.
Калитка открывалась каждый день, но это всегда был кто-то чужой.
Жили по расписанию. Подъем в семь, завтрак в половину восьмого – овсянка на воде, хлеб с маслом. Потом уроки, полдник, снова уроки, ужин, отбой. В спальне нас было восемь человек. Кровати в ряд, у каждой – тумбочка с замком. Я держала там письмо от матери, которое она прислала на второй месяц. Одно письмо за все время.
Там написано было: «Лена, у меня все хорошо. Надеюсь, ты кушаешь и слушаешься воспитателей. Мама».
Была Таня с соседней кровати – молчаливая девочка из Орла. Мы делали уроки вместе и по воскресеньям смотрели телевизор в общей комнате. На праздники приходили волонтеры, приносили конфеты, говорили, что мы молодцы. К другим детям приезжали родители. Ко мне – нет.
Мать приезжала четыре раза за семь лет. Последний раз, когда мне было тринадцать, привезла пальто на вырост и сказала, что у нее все хорошо. Про второго мужа не говорила ничего. Я уже знала про него от воспитательницы. Но спрашивать не стала.
Когда мне исполнилось пятнадцать, тот муж умер. Мать забрала меня домой. Сказала: «Ну вот, теперь заживем». Я стояла в коридоре с сумкой и смотрела на чужую квартиру. Занавески с цветочками. Чужой запах. Фотографии на стене – мать молодая, мать с подругами, мать на море. Меня ни на одной.
Три года я спала в комнате, которая раньше была кладовкой. Ходила в школу, мыла посуду, убирала, старалась не мешать. В восемнадцать поступила в техникум в другом городе и уехала. Мать на вокзале сказала: «Ну, звони». Я сказала «ладно» и пошла к поезду.
Тридцать два года с тех пор прошло. Виделись, наверное, раз пять за все это время. Один раз она приезжала ко мне на пару дней – не ужились, уехала раньше срока. Звонила иногда – в день рождения, на Новый год. Коротко, без лишнего. Три месяца молчания между нами – это было нормально.
Муж сказал: «Она же мать»
Вечером я рассказала Сереже. Он выслушал, помолчал, потом сказал:
– Ну, Лен, она же мать. К кому ей еще обращаться.
– Сереж.
– Я понимаю. Но все равно она мать.
Я больше не стала ничего говорить. Сережа рос в нормальной семье. Его мама звонила каждое воскресенье просто так, узнать как дела. Приезжала в гости с пирогами. Что тут объяснишь.
Подруга Наташа сказала то же самое: «Лена, ну что поделать, родителей не выбирают». Врач в поликлинике, которой я зачем-то рассказала, пока ждала направление: «Ей сколько лет? Семьдесят восемь? Терпите, она же мать».
Все говорили одно и то же. Я позвонила матери через три дня.
– Я приеду на следующей неделе, – сказала я. – Посмотрю, как ты там.
– Вещи уже собрала, – ответила она.
Первая неделя
Мать жила в двухкомнатной хрущевке в нашем старом районе. Квартира тусклая, унылая – не грязная, но запущенная. Занавески пожелтели. На кухне капал кран. Холодильник почти пустой – кефир, хлеб, три яйца и банка с остатками гречки.
Мать открыла дверь, оглядела меня с ног до головы и сказала:
– Похудела, нездорово выглядишь.
– Здравствуй, мама.
– Заходи, я чай поставила.
Мы пили чай. Мать рассказывала про давление, про соседку, про то, что в магазине все дорого и продавщицы грубые, про врача, который ничего не понимает, про соседа сверху, который топает. Я слушала и она ни разу не спросила, как я.
Я забрала ее через неделю. Погрузила сумки в машину, Сережа помог. Всю дорогу мать говорила про сквозняки, про то, что ей нужна отдельная комната с хорошей кроватью, и что она надеется, что кошки нет – у нее аллергия.
Кошки не было. Комната была, но кровать купили новую.
В первый вечер мать осмотрела кухню и сказала, что я неправильно мою посуду – надо сначала замачивать. На второй день – что я слишком громко хожу. На третий – что суп несоленый.
Сережа вечером тихо сказал: «Терпи» и я терпела как могла.
То, что я хотела услышать
Прошло недели три. Я вошла в ритм: вставала раньше, готовила два варианта ужина – нам и ей, отдельно, потому что она не ест лук. Возила на прием к врачу по вторникам. Покупала лекарства. Звонила в аптеку, если что-то заканчивалось.
Работала я из дома – бухгалтерия, несколько небольших фирм. Мать видела, что я сижу за компьютером, и то и дело заходила: где пульт, почему горячая вода слабо идет, не помню ли я, куда положила ее синюю кофту. Я отвечала, вставала, шла искать кофту, возвращалась к компьютеру.
Однажды вечером сидели на кухне. Мать пила чай, я проверяла отчеты. Тихо так было. Лампа горела на столе, за окном шел снег.
– Мам, а почему ты тогда отвезла меня в интернат?
Мать поставила кружку.
– Что?
– Ну, тогда. Мне было восемь лет. Почему?
Помолчала секунду. Посмотрела куда-то в сторону. Потом сказала:
– Время было тяжелое. Что теперь ворошить.
– Я просто хочу понять.
– Лена, ну что ты, как маленькая. Все уже давно было. Живи настоящим.
Я закрыла ноутбук. Сказала «спокойной ночи» и ушла к себе. За стеной было слышно, как мать переключает каналы. Она не чувствовала вину.
Не тот чай
В декабре я купила чай. Обычный, черный, в пакетиках. Нужной марки в ближайшем магазине не оказалось, взяла другой – похожий.
Мать посмотрела на пачку:
– Это не тот.
– Я знаю, того не было. Этот тоже нормальный.
– Я пью только свой. Ты не могла поехать в другой магазин?
– Мам, на улице минус пятнадцать, я только что с работы.
– Ты всегда так. Лишний раз не напряжешься.
Я поставила пачку на стол.
– Куплю твой завтра.
– Ты вообще не думаешь обо мне. Я так и знала. Всегда была неблагодарной.
Я не ответила. Взяла куртку, вышла в коридор, обулась и вышла из квартиры. Постояла на лестничной площадке. Тихо, холодно. Двумя этажами ниже хлопнула дверь.
Неблагодарная: Встаю раньше всех. Готовлю два ужина. Вожу на приемы. Хожу в аптеки. Молчу про посуду. Молчу про ходьбу. Молчу про соленость супа. Молчу про то, что мне было восемь лет и я стояла в чужом дворе и смотрела ей в спину.
Простояла там минут пять. Зашла обратно.
Сережа был в коридоре. Посмотрел на меня. Ничего не сказал – просто обнял.
– Сереж, я не могу больше.
– Я знаю.
– Мне надо что-то решать.
– Давно надо было, я же вижу как ты мучаешься, но она твоя мать и тебе решать.
Разговор, который все изменил
На следующий день я нашла пансионат. Не государственный – частный, с хорошими отзывами. Сорок минут от города. Отдельная комната, трехразовое питание, медсестра, прогулки в саду. Позвонила, поговорила. Потом съездила сама – посмотрела своими глазами. Чисто, тепло, люди нормальные.
Вернулась домой. Зашла к матери. Она сидела у окна, смотрела телевизор. На экране кто-то на кого-то кричал.
– Мам, я нашла место. Хороший пансионат. Отдельная комната, врачи есть. Покажу фотографии.
Мать убавила звук. Посмотрела на меня.
– Ты меня выгоняешь.
– Нет. Там хорошо люди, врачи, уход нормальный.
– Ты меня бросаешь. Как я тебя.
Сказала спокойно, как будто просто вслух подумала.
– Да, бросаю, как ты меня тогда бросила.
Мать отвернулась к окну. Прибавила звук обратно.
Я вышла, прикрыла дверь и пошла ставить чайник.
----
В пансионат мать отвез Сережа. Я не поехала – сказала, что много работы. Это была неправда, я соврала, так было легче для меня
Через неделю позвонила, спросила, как она.
– Нормально. Кормят сносно. Соседка по комнате молчаливая и это хорошо.
– Ладно. Звони, если что нужно.
– Угу.
Я положила трубку. Меня не покидает старая обида на мать, которую я не могу забыть. Я до сих пор не простила ее