Милиционер Рыбаков достал блокнот.
— Товарищ доктор, нужен протокол. Как это зафиксировать? Что писать?
Скворцов развел руками.
— Пишите, что видите. Левитация предметов. Полтергейст. Необъяснимые физические явления. Хотя я не знаю, кто этому поверит.
Сосед Петр Владиславович Моисеев, инженер-строитель на пенсии, подошел ближе.
— Товарищи, может, это какая-то аномалия электромагнитная? Я слышал, бывают такие.
Скворцов покачал головой.
— Электромагнитные поля не заставляют стокилограммовые шкафы летать. Это что-то другое.
Грохот из комнаты продолжался. Теперь начали биться окна. Стекло треснуло, осколки посыпались вниз. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. Скворцов принял решение.
— Эвакуируем всех жильцов подъезда. Немедленно. Это опасно.
Милиционер Сулимов кивнул, побежал вниз, стучать в двери.
— Поднимайте людей! Выводите на улицу! Может обрушение!
В подъезде началась паника. Люди выбегали из квартир, кто в чем был. Пожилые, молодые, дети в пижамах, завернутые в одеяло. Все собрались во дворе, смотрели на окна пятого этажа. Из окна квартиры Кургановых вырывались вспышки света, будто там молния била, хотя небо было чистое.
— Что там происходит? – спрашивали соседи друг у друга.
— Говорят, у Кургановых сын обезумел, – отвечал кто-то.
— Нет, это нечистая сила, — шептала старушка, крестясь. — Надо священника звать.
А на пятом этаже в коридоре квартиры Скворцов совещался с Малаховым.
— Нужно срочно транспортировать пациента в больницу. Здесь мы ничего не сделаем.
Малахов кивнул.
— Согласен.
— Но как? Пока мы его на носилках понесем, может что-то случиться?
Скворцов задумался.
— Рискнем. Введем еще одну дозу транквилизатора. Двойную. Вырубим его полностью. Может, тогда явления прекратятся.
Малахов нахмурился.
— Это опасно. Можем остановить дыхание.
Скворцов посмотрел на него строго.
— У нас нет выбора, Константин Андреевич. Если оставим его здесь, может случиться что-то еще хуже.
Он повернулся к санитару Шилову.
— Готовь еще пять миллиграммов диазепама.
Шилов открыл чемодан, достал ампулу, набрал в шприц.
— Готово, товарищ доктор.
Скворцов глубоко вздохнул.
— Идем.
Он распахнул дверь комнаты. Малахов, Шилов и два других санитара вошли следом. В комнате был сущий ад. Книги летали по воздуху, как птицы. Стулья ползали по полу. Картина сорвалась со стены и разбилась. Осколки стекла рассыпались по полу. Но Ростислав лежал неподвижно. Спал. Они подошли к кровати. Шилов закатал рукав майки на руке пациента, протер место укола, ввел иглу.
— Десять миллиграммов в общей сложности, – прошептал Малахов. — Доза огромная.
Скворцов кивнул.
— Знаю, смотри за дыханием.
Шилов нажал на поршень, ввел лекарство. Вытащил иглу, прижал ватку.
— Готово.
Они отступили от кровати, стали ждать. Прошла минута. Дыхание Ростислава замедлилось, стало совсем тихим, едва заметным. Малахов наклонился, приложил ухо к груди пациента.
— Сердце бьется, но слабо. Дыхание поверхностное.
А явления вокруг не прекращались, наоборот, усилились. Кровать, на которой лежал Ростислав, начала трястись. Сначала слабо, потом сильнее. Каркас скрипел, матрас подпрыгивал. Скворцов схватился за спинку кровати, пытаясь ее удержать. Не помогло. Кровать дернулась так сильно, что он отлетел в сторону, упал. Малахов бросился ему помочь.
— Вы целы?
Скворцов кивнул, поднялся. Лицо серое, на лбу синяк. И тут шкаф, который уже лежал на полу, начал подниматься. Медленно, сантиметр за сантиметром. Оторвался от пола, завис в воздухе на высоте метра. Все замерли. Санитары прижались к стене. Шилов прошептал.
— Господи помилуй!
А потом шкаф полетел. Прямо на них. Скворцов закричал.
— Ложись!
Все упали на пол. Шкаф пролетел над их головами, врезался в стену, рухнул. Грохот оглушительный. Штукатурка осыпалась с потолка. Скворцов поднял голову, посмотрел на Ростислава. Пациент все еще спал. Привязанный, неподвижный. Но силы, которую он излучал, хватило бы на разрушение всего дома.
— Отступаем, — прохрепел Скворцов. — Немедленно.
Все ползком выбрались из комнаты, встали в коридоре, отряхиваясь от пыли. Зинаида Тимофеевна бросилась к ним.
— Доктор, что там? Мой сын!
Скворцов тяжело дышал.
— Он жив, спит, но мы не можем его оттуда достать. Слишком опасно.
Зинаида закричала.
— Как не можем? Он там один. Что если его убьет чем-то?
Малахов обнял ее за плечи.
— Гражданка, сейчас там безопаснее, чем если мы войдем. Предметы летают хаотично, могут нас ранить, а его пока не трогают.
Зинаида рыдала.
— Мой мальчик, мой Ростик.
Скворцов подошел к окну в коридоре, выглянул на улицу. Внизу толпа соседей, милицейские машины, прибыла пожарная бригада на всякий случай. Он повернулся к Рыбакову.
— Нужно вызвать специалистов.
Рыбаков растерялся.
— Каких специалистов, товарищ доктор?
Скворцов помолчал.
— Не знаю. Физиков, парапсихологов, кого-нибудь, кто хоть что-то понимает в таких явлениях.
Рыбаков кивнул, побежал вниз к машине вызывать подкрепление.
А в комнате Ростислава хаос продолжался. Грохот не стихал. Но постепенно, очень медленно, он начал затихать. К трем часам ночи явления ослабли. К четырем почти прекратились. К пяти утра наступила тишина. Скворцов осторожно приоткрыл дверь, заглянул. Комната была разгромлена полностью. Мебель разбита, вещи разбросаны, на полу осколки, пыль, щепки. Но движения нет. Ростислав лежал на кровати, привязанный, спал. Дышал тихо, ровно. Скворцов вошел, подошел к нему. Проверил пульс. Слабый, но ритмичный. Послушал дыхание. Поверхностное, но стабильное. Жив. Выдержал. Он обернулся к Малахову.
— Готовьте носилки, везем. Быстро, пока опять не началось.
Санитары внесли носилки. Осторожно отвязали Ростислава от кровати, перенесли на носилки, снова зафиксировали ремнями. Подняли, понесли. Зинаида шла рядом, держась за край носилок.
— Сынок, — прошептала она. — Потерпи, скоро все будет хорошо.
Они вынесли Ростислава из квартиры, спустили по лестнице. Лифта не было, пришлось нести на руках все пять этажей. Внизу ждала толпа. Все расступились, давая дорогу. Люди смотрели с любопытством и страхом.
— Это тот, который там бесился, — шептал кто-то.
Загрузили носилки в машину скорой помощи. Зинаида села рядом. Скворцов и Малахов тоже влезли. Машина тронулась, сирена завыла, проехала через пустые ночные улицы Свердловска. По дороге Ростислав не просыпался. Лежал неподвижно. Лицо бледное, губы синеватые. Малахов все время проверял пульс, считал удары. 50 ударов в минуту. Низкий, но терпимый. Довезли до психиатрической больницы номер 3 на окраине города. Большое серое здание за высоким забором. Въехали во двор, остановились у приемного покоя. Выгрузили носилки. Дежурный врач Раиса Федоровна Ломова, женщина лет 45, вышла встречать.
— Что у вас?
Скворцов коротко доложил.
— Пациент 24 года, острый психоз с нетипичной симптоматикой, агрессия, возможно, психокинетические проявления.
Ломова подняла бровь.
— Психокинетически? Серьезно, Борис Ильич?
Скворцов посмотрел ей в глаза.
— Раиса Федоровна, я знаю, как это звучит, но я видел своими глазами. Мебель летала. Сама!
Ломова помолчала, потом кивнула.
— Хорошо, размещаем в изоляторе. Усиленный режим.
Они внесли Ростислава внутрь, провели по длинным коридорам с облезлой краской на стенах, запахом хлорки и чего-то кислого. Зашли в отдельную палату в конце коридора. Маленькая комната, 3 на 4 метра. Железная кровать, прикрученная к полу. Решетка на окне. Толстая дверь с глазком. Положили Ростислава на кровать. Зафиксировали ремнями, теперь уже к самой кровати. Зинаида стояла в дверях, плакала.
— Можно мне остаться с ним?
Ломова покачала головой.
— Нельзя, гражданка. Режим строгий. Посещения будут разрешены позже, когда состояние стабилизируется.
Зинаида хотела спорить, но Скворцов взял ее под руку.
— Пойдемте. Ему сейчас нужен покой. Вы ему не поможете, только измучаете себя.
Ее вывели из палаты. Дверь закрыли на ключ. Зинаида осталась стоять в коридоре, смотрела на закрытую дверь и тихо плакала. Внутри в палате Ростислав Курганов спал, привязанный к кровати. Один. Во тьме. И никто не знал, что будет, когда он проснется.
Рассвет 24 апреля встретил жильцов дома номер 12 по улице Малышева во дворе. Человек 50, может больше, стояли кучками, кутаясь в пальто и одеяло, пили чай из термосов, который принесли добрые соседи из соседнего подъезда. Дети спали на руках у родителей или сидели на скамейках, сонные, испуганные. Пожилые люди жаловались на сердце, на давление, молодые мужчины курили, обсуждая происшедшее. Милиция оцепила подъезд. Никого не пускали внутрь до проверки здания на безопасность. Приехала комиссия из городского управления. Инженеры-строители осматривали конструкции, стены, перекрытия, проверяли, нет ли трещин, не угрожает ли обрушение. Нина Васильевна Щукина сидела на скамейке, обнимая сына-подростка. Геннадий стоял рядом, курил мрачный.
— Я же говорил, — бормотал он, — с этим Ростиславом что-то не так. Тихий он слишком. Ненормально тихий.
Нина шикнула на него.
— Не говори при детях.
Петр Владиславович Моисеев разговаривал с инженером из комиссии.
— Товарищ, ну скажите, что там было? Землетрясение?
Инженер, молодой парень в каске, покачал головой.
— Никакого землетрясения. Сейсмостанция ничего не зафиксировала. Но квартира 43 разрушена изнутри, как после взрыва, хотя взрыва тоже не было.
Моисеев нахмурился.
— Тогда что?
Инженер пожал плечами.
— Не знаю, дедушка, сам не понимаю.
К восьми утра комиссия закончила осмотр. Старший инженер Владислав Никитич Беспалов, мужчина лет пятидесяти с папкой документов, вышел к жильцам.
— Граждане, слушайте сюда. Здание осмотрено, несущие конструкции не повреждены, угрозы обрушения нет, можете возвращаться в квартиры.
Облегченный вздох пронесся по толпе. Люди начали расходиться, подниматься по лестницам. Но когда дошли до пятого этажа, до квартиры Кургановых, все остановились. Дверь квартиры была открыта. Милиция внутри. Из комнаты Ростислава выносили обломки мебели, битое стекло, мешки с мусором. Соседи заглядывали внутрь с любопытством. Комната была полностью разгромлена. Стены в трещинах, пол в осколках, потолок осыпался.
— Как после бомбежки, – прошептала одна женщина.
Нина Васильевна подошла к своей двери, открыла. Зашла в квартиру, оглядела. Все на месте, ничего не повреждено. Только на стене, той, что граничит с квартирой Кургановых, трещина. Тонкая, но заметная. Она провела по ней пальцем. Холодок пробежал по спине.
— Геннадий! – позвала она мужа. — Смотри!
Геннадий подошел, посмотрел на трещину. Нахмурился.
— Завтра позову штукатура. Заделаем!
Нина покачала головой.
— Дело не в этом. Ген, что там происходило? У них в квартире. Что за сила такая, что стены трескаются?
Геннадий не ответил. Сам не знал.
В милицейском участке капитан Вадим Леонидович Сулимов сидел за столом и писал рапорт. Руки дрожали, буквы выходили кривыми. Он зачеркнул, начал заново. 3 часа 27 минут ночи 24 апреля поступил вызов по адресу улица Малышева, дом 12, квартира 43. По прибытии на место обнаружил необъяснимые физические явления. Предметы мебели двигались без видимого воздействия. Пациент Курганов Р. находился в состоянии медикаментозного сна. Был зафиксирован ремнями, но явления продолжались. Он остановился, перечитал написанное. Звучало безумно.
— Кто этому поверит? Его засмеют, спишут на алкогольное опьянение или психическое расстройство.
Но он был трезв. Он видел. Он был не один. Десятки свидетелей. Рыбаков зашел в кабинет, сел напротив.
— Ты написал?
Сулимов кивнул.
— Написал.
Рыбаков вздохнул.
— Думаю, нас вызовут к начальству. Будут спрашивать, что мы курили.
Сулимов усмехнулся горько.
— Ничего мы не курили, Игорь Петрович. Мы видели то, что видели.
Рыбаков кивнул.
— Знаю, но как это объяснить? Как в протокол вписать? Полтергейст, левитация, телекинез. Это же антинаучно.
Сулимов пожал плечами.
— Наука не все объясняет. Может, есть вещи, которые мы не понимаем.
Они сидели молча, каждый думал о своем. Оба понимали, эта ночь изменит их жизни. Они стали свидетелями чего-то невозможного и теперь будут нести это знание. А кто-то поверит, кто-то нет.
В психиатрической больнице номер 3 Ростислав Курганов проснулся в половине десятого утра. Открыл глаза, увидел незнакомый потолок, серый, в разводах сырости. Попытался пошевелиться, не смог. Руки привязаны, ноги тоже. Паника накрыла его волной.
— Где я? – прохрепел он. Голос осипший, горло пересохшее.
Дверь открылась. Вошла медсестра Раиса Федоровна Ломова в белом халате с металлическим подносом.
— Проснулись, молодой человек. Как самочувствие?
Ростислав дернулся, пытаясь освободиться.
— Где я? Что со мной?
Ломова поставила поднос на тумбочку.
— Вы в больнице. Вам помогают. Успокойтесь.
Ростислав закричал.
— Отвяжите меня! Я не сумасшедший! Отвяжите!
Ломова покачала головой.
— Нельзя! Пока нельзя! Вы представляете опасность для себя и окружающих!
Ростислав замолчал.
— Вспомню! Квартира! Летающая мебель! Крики! Мама! Мама! – прошептал он. — Где моя мама?
Ломова налила воды в стакан, поднесла к его губам.
— Мать дома. Ей сообщат о вашем состоянии. Попейте.
Ростислав сделал несколько глотков. Вода была теплой, с привкусом хлорки.
— Что со мной? — спросил он. — Что со мной происходит?
Ломова посмотрела на него с сочувствием.
— Врачи выясняют. Скоро придут, проведут обследование. А пока отдыхайте.
Она вышла, закрыла дверь на ключ. Ростислав остался один, смотрел в потолок. Слезы текли по щекам.
— Я не сумасшедший, — шептал он. — Я не хотел. Это не я. Это что-то во мне. Что-то, что я не могу контролировать.
Он закрыл глаза, попытался успокоиться, дышать ровно, глубоко. Но внутри опять начиналось то ощущение. Давление, сжатие, как будто внутри него накачивают воздух. Больше, больше, еще больше. Сейчас взорвется.
— Нет, — прошептал он. — Прошу, прекратись. Не сейчас.
Тумбочка у кровати дрогнула. Ростислав открыл глаза, посмотрел на нее.
— Нет, пожалуйста. Нет.
Тумбочка сдвинулась на пару сантиметров. Стакан с водой зазвенел. Ростислав зажмурился, сосредоточился.
— Стоп! Я не хочу! Прекратись!
Давление внутри усилилось, голова раскалывалась. Тумбочка продолжала ползти. Потом опрокинулась. Стакан упал, разбился. Вода разлилась по полу. Ростислав закричал. Дверь распахнулась. Вбежала Ломова, за ней санитар.
— Что случилось?
Ростислав рыдал.
— Я не могу остановить. Я пытаюсь, но не могу.
Ломова повернулась к санитару.
— Дай Седуксен. 5 миллиграммов. Быстро!
Санитар достал ампулу, набрал шприц, подошел к Ростиславу.
— Сейчас полегчает.
Ввел укол. Через минуту Ростислав почувствовал, как накатывает тяжесть. Веки отяжелели, давление внутри ослабло. Он затих, перестал сопротивляться, провалился в сон. Ломова посмотрела на опрокинутую тумбочку, на разбитый стакан, потом на спящего пациента.
— Господи! – прошептала она. — Что с ним?
А в квартире на улице Малышева Зинаида Тимофеевна сидела на кухне и пила валерьянку. Соседка Нина Васильевна сидела рядом, держала ее за руку.
— Зиночка, держись, врачи помогут.
Зинаида качала головой.
— Что с моим мальчиком, Нина? Что это за проклятие?
Нина молчала, не знала, что ответить. За окном шел обычный весенний день. Люди ходили на работу, дети бежали в школу, трамваи звенели на остановках. Жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. Но те, кто был в ту ночь в доме номер 12, знали, произошло. И они никогда это не забудут.
25 апреля, на следующий день после «кошмарной ночи», в кабинете главного врача психиатрической больницы номер 3 собрался консилиум. За длинным столом сидели главный врач Ефим Соломонович Гринберг, пожилой мужчина с седой бородкой и умными глазами, старший психиатр Борис Ильич Скворцов, врач Константин Андреевич Малахов, невропатолог Олег Константинович Барабанов, который обследовал Ростислава в поликлинике, и еще трое специалистов из областного психоневрологического диспансера. На столе лежала толстая папка с документами. История болезни, результаты анализов, протоколы милиции, свидетельские показания. Гринберг открыл папку, пробежал глазами страницы.
— Товарищи коллеги, – начал он. — Случай беспрецедентный. Пациент Курганов Ростислав Тимофеевич, 24 года, физически здоров. Анализы крови, мочи в норме. Энцефалограмма без патологий. Рентген черепа чист, никаких опухолей, кровоизлияний, структурных изменений мозга. Психиатрический анамнез чист, ранее не наблюдался. Семейный анамнез тоже без особенностей. Отец погиб в производственной аварии в 65-м, мать здорова.
Он поднял глаза, посмотрел на коллег.
— Но при этом у нас есть десятки свидетельских показаний о необычных физических явлениях, связанных с пациентом.
Один из врачей из диспансера, Семен Аркадьевич Лившиц, скептически хмыкнул.
— Ефим Соломонович, с уважением. Но свидетельские показания могут быть ошибочными. Массовая истерия, внушаемость, групповая галлюцинация.
Скворцов резко повернулся к нему.
— Семен Аркадьевич, я сам был там. Я видел своими глазами, как шкаф весом в 100 килограммов пролетел 4 метра. Это не галлюцинация.
Лившиц развел руками.
— Тогда как это объяснить, Борис Ильич? Законы физики нельзя отменить силой мысли.
Скворцов помолчал.
— Я не могу объяснить, но я знаю, что видел.
Гринберг постучал карандашом по столу.
— Господа, давайте не будем спорить. Факт в том, что у нас есть пациент в состоянии острого психоза неясной этиологии. Вопрос, что с ним делать?
Малахов вмешался.
— Вчера днем у него был повторный эпизод. Опрокинулась тумбочка в палате, разбился стакан. При этом пациент был зафиксирован, не мог двигаться.
Лившиц нахмурился.
— Может, там крыса была? Или сквозняк?
Малахов покачал головой.
— Медсестра Ломова была свидетелем. Никаких крыс. Тумбочка сдвинулась сама.
Неприятное молчание повисло в кабинете. Гринберг вздохнул.
— Предлагаю следующее. Продолжаем наблюдение в условиях стационара. Медикаментозная терапия, транквилизаторы, нейролептики для снятия возбуждения. Полное обследование, включая консультации смежных специалистов. И если явления повторятся, фиксируем их документально. Фото, видео, если возможно.
Все кивнули. Барабанов добавил.
— Я бы предложил пригласить специалистов из университета. Физиков, парапсихологов. Может, они смогут измерить какие-то аномалии?
Гринберг задумался.
— Парапсихология не признана официальной наукой. Но в данном случае почему нет? Свяжитесь с университетом, пригласите.
Встреча закончилась. Врачи разошлись, а в палате номер 17, в изоляторе, Ростислав Курганов лежал на кровати и смотрел в потолок. Его больше не привязывали весь день, только на ночь. Давали лекарства три раза в день. Таблетки, которые делали его сонным, заторможенным. Мысли плыли медленно, как в густом киселе. Но давление внутри никуда не делось. Оно было там постоянно, как бомба с часовым механизмом. Тик-так, тик-так.
Вечером пришла мама. Ей разрешили посещение на 15 минут. Зинаида Тимофеевна вошла в палату, увидела сына и заплакала.
— Ростик, мой мальчик!
Ростислав сел на кровати, слабо улыбнулся.
— Привет, мам!
Зинаида обняла его, крепко.
— Как ты?
Ростислав пожал плечами.
— Дают лекарства, все время хочется спать. Но я жив. А ты?
Зинаида вытерла слезы.
— Я нормально. В квартире разгром, но это не важно. Главное, чтобы ты выздоровел.
Ростислав опустил глаза.
— Мам, я не знаю, выздоровлю ли. Я не знаю, что со мной. Врачи не знают. Никто не знает.
Зинаида взяла его за руку.
— Найдем, — ответил Ростик. — Обязательно найдем. Бог даст, все будет хорошо.
Они просидели молча, держась за руки. Пятнадцать минут пролетели быстро. Медсестра постучала в дверь.
— Время вышло, гражданка.
Зинаида встала, поцеловала сына в лоб.
— Держись, сынок, я приду завтра.
Ростислав кивнул. Она вышла. Дверь закрылась. Он остался один.
На следующий день, 26 апреля, в больницу приехали специалисты из Уральского университета. Профессор Геннадий Семенович Берестов, физик-теоретик лет 60, с копной седых волос и очками в толстой оправе. С ним двое аспирантов и ящики с оборудованием. Гринберг встретил их у входа.
— Геннадий Семенович, спасибо, что приехали.
Берестов пожал руку.
— Ефим Соломонович, вы описали случай настолько необычный, что я не мог не приехать. Хотя скептически настроен.
Гринберг кивнул.
— Понимаю. Сам не верил бы, если бы не свидетельство надежных людей. Пойдемте, покажу пациента.
Они прошли в палату. Ростислав сидел на кровати, читал книгу. Поднял глаза на вошедших.
— Здравствуйте, молодой человек, — Берестов подошел. — Я профессор Берестов. Хочу провести некоторые измерения, если вы не против.
Ростислав пожал плечами.
— Измеряйте.
Берестов кивнул аспирантам. Те начали устанавливать оборудование. Датчики электромагнитного поля, термометры, приборы для измерения статического электричества, камера на штативе. Все это расставили вокруг кровати. Включили. Приборы загудели, засветились индикаторы. Берестов смотрел на показания.
— Пока все в норме. Электромагнитное поле фоновое, температура 22 градуса. Никаких аномалий.
Он повернулся к Ростиславу.
— Скажите, вы чувствуете сейчас что-то необычное?
Ростислав подумал.
— Да, давление внутри, всегда. Но сейчас оно слабое, потому что я под лекарствами.
Берестов записал в блокнот.
— А если лекарства не принимать, что произойдет?
Ростислав вздохнул.
— Усилится. И тогда вещи начинают двигаться.
Берестов кивнул.
— Понятно. Можете попробовать сосредоточиться на этом давлении, позволить ему немного вырасти.
Ростислав испуганно посмотрел на него.
— Уверены?
Берестов кивнул.
— Я здесь, чтобы измерить. Попробуйте, только немного.
Ростислав закрыл глаза, сосредоточился. Позволил давлению расти. Внутри начало раздуваться, как воздушный шар.
— Больше! Еще!
Приборы вдруг запищали. Берестов резко посмотрел на датчики. Электромагнитное поле выросло с 50 микротесла до 200. Температура упала на 3 градуса. Холодный воздух вдруг повеял по палате. Все почувствовали. Аспиранты переглянулись. Ростислав дрожал. Лицо покраснело. Руки сжались в кулаки. Стакан на тумбочке задрожал. Берестов не отрывал глаз от приборов.
— Поле растет. 300 микротесла. 400. Температура минус 2. Как это возможно?
Стакан вдруг поднялся на 5 сантиметров над поверхностью тумбочки. Завис. Аспиранты ахнули. Камера снимала. Берестов схватил блокнот, лихорадочно писал.
— Левитация. Подтверждается визуально. Поле 700 микротесла.
И тут Ростислав закричал.
— Хватит! Я не могу!
Разжал кулаки. Стакан упал. Разбился. Приборы показания вернулись к норме. Температура поползла вверх. Берестов подошел к Ростиславу.
— Все хорошо, вы молодец.
Ростислав тяжело дышал.
— Что вы увидели?
Берестов снял очки, протер их.
— Я увидел то, чего не должно быть. Аномальное электромагнитное поле, локальное изменение температуры и левитацию объекта. Все это вокруг вас. Вы источник.
Ростислав прошептал.
— Что это значит?
Берестов надел очки обратно.
— Не знаю, честно, но я буду изучать, обещаю.
Он собрал оборудование, попрощался, ушел. Вечером того же дня Берестов сидел в своем кабинете в университете и смотрел на графики. Данные не врали. Аномалия была реальной, измеримой, воспроизводимой. Но объяснить ее он не мог. Это противоречило всей физике, которую он знал. Он взял телефон, позвонил коллеге в Москву. Профессор Каневский, занимавшийся биофизикой.
— Алексей Петрович, это Берестов. Мне нужна консультация. У меня тут случай необычный.
Рассказал. Каневский слушал молча. Потом сказал.
— Геннадий Семенович, это звучит как чушь.
Берестов вздохнул.
— Я знаю, но у меня есть данные.
Каневский помолчал.
— Пришли данные, изучу. Но готовься к тому, что официальная наука это не признает.
Берестов кивнул в трубку.
— Понимаю.
Положил трубку. Сидел в темноте кабинета, смотрел на графики и думал.
— Что если мир устроен не так, как мы думаем? Что если есть силы, которые мы не понимаем? Что если этот молодой человек, Ростислав Курганов, случайно открыл дверь в нечто большее, страшное, непознанное.
Ростислав Курганов провел в психиатрической больнице две недели. Две бесконечные недели в маленькой палате с решеткой на окне под постоянным наблюдением, под тяжелыми лекарствами, которые превращали его мысли в вязкую кашу. Каждый день был похож на предыдущий. Подъем в 7 утра, укол или таблетки, завтрак размазня, какая-то невкусная, потом врачи, осмотры, вопросы, тесты. Рисуйте, что видите на картинке, скажите, что чувствуете, расскажите о снах.
Ростислав отвечал монотонно, устало. Он уже не сопротивлялся, просто плыл по течению. Ждал, когда это закончится. Явления за эти две недели повторялись несколько раз. Не так сильно, как в первую ночь, но достаточно, чтобы пугать персонал. Однажды во время обхода у врача Малахова из рук выпала папка с документами. Сама. Просто вырвалась и упала. Малахов поднял, посмотрел на Ростислава, тот сидел на кровати, сжав голову руками.
— Простите, доктор, – прошептал он, – я не специально.
В другой раз ночью, когда Ростислав спал, санитар, проходивший мимо палаты, услышал грохот. Заглянул в глазок, увидел, как кровать, на которой спал пациент, двигается, ползет по полу, скрепя ножками. Санитар вызвал дежурного врача. Тот вбежал, включил свет. Ростислав проснулся испуганный. Кровать остановилась.
— Что случилось? — спросил он.
Врач молча показал на пол. Кровать сдвинулась на полтора метра от стены. Ростислав посмотрел, побледнел.
— Даже во сне, — прошептал он. — Даже когда я сплю, это не прекращается.
Доктор дал ему успокоительное, кровать задвинули обратно. Но с той ночи Ростиславу давали двойную дозу снотворного. Профессор Берестов приезжал еще дважды, проводил измерения, каждый раз фиксировал аномалии, скачки электромагнитного поля, изменение температуры, даже странные звуки, низкочастотный гул, который улавливали приборы, но не слышало человеческое ухо. Он писал отчеты, отправлял данные коллегам в Москву, в Ленинград, даже за границу через знакомых.
Ответы приходили скептические. Интересно, но нужны дополнительные проверки. Возможно, ошибка приборов, нужна независимая экспертиза. Берестов понимал, официальная наука не примет это, слишком революционно, слишком опасно для устоявшихся теорий. Но он продолжал изучать, потому что видел – это реально.
8 мая, на 15-й день пребывания Ростислава в больнице, произошел последний серьезный инцидент. Утром во время завтрака в общей столовой Ростиславу разрешили выходить из палаты общаться с другими пациентами. Под присмотром, конечно. Он сидел за столом, ел кашу. Рядом другие больные. Пожилой мужчина, бормочущий что-то себе под нос. Молодая женщина с пустым взглядом. Подросток, раскачивающийся на стуле. Обычная столовая психиатрической больницы. Вдруг Ростислав почувствовал давление. Резкое, сильное, как никогда. Будто внутри него сжали пружину до предела, и она вот-вот лопнет. Он застыл, выронив ложку.
— Только не здесь, не сейчас, — прошептал он.
Но было поздно. Все тарелки на столах одновременно задрожали. Потом начали подниматься. Медленно, сантиметр за сантиметром. Пациенты замерли. Медсестра, раздававшая еду, уронила половник.
— Господи! — прошептала она.
Тарелки поднялись на высоту полуметра, висели в воздухе. Каша падала вниз, шлепаясь на стол. Подросток закричал. Женщина захохотала истерически. Старик продолжал бормотать, не замечая ничего. Ростислав сидел, сжав голову руками.
— Прекратись! – кричал он. — Прекратись, пожалуйста!
Тарелки начали вращаться. Медленно, по кругу, как планеты вокруг Солнца. Красиво и жутко одновременно. Медсестра бросилась к кнопке тревоги. Нажала. Завыла сирена. Прибежали санитары, врачи. Малахов бежал первым. Увидел парящие тарелки. Застыл.
— Боже мой! — прошептал он.
Потом бросился к Ростиславу.
— Ростислав, смотри на меня!
Ростислав поднял голову, глаза красные, лицо в слезах.
— Я не могу остановить, доктор. Оно сильнее меня!
Малахов схватил его за плечи.
— Дыши глубоко, медленно, сосредоточься на дыхании.
Ростислав попытался. Вдох, выдох, вдох, выдох. Медленно давление начало спадать. Тарелки дрогнули, потом начали опускаться. Одна за другой падали на стол, разбиваясь, звеня. Последняя упала. Тишина. Все смотрели на Ростислава. Он сидел согнувшись, дрожащий. Малахов обнял его.
— Все хорошо. Все прошло.
Ростислава увели обратно в палату. Дали сильное успокоительное. Он провалился в тяжелый сон. Проспал весь день, всю ночь, половину следующего дня. А когда проснулся, увидел маму. Зинаида сидела на стуле у кровати, держала его за руку.
— Мам, – прошептал Ростислав.
Зинаида улыбнулась сквозь слезы.
— Ростик, тебя выписывают.
Ростислав не поверил.
— Что?
Зинаида кивнула.
— Врачи сказали, держать тебя здесь больше нет смысла. Лекарства не помогают. Ты не опасен для других, только для себя. Будешь жить дома, принимать таблетки, раз в неделю приходить на осмотр.
Ростислав сел на кровати.
— Я еду домой.
Зинаида обняла его.
— Да, сынок, домой.
Они собрали вещи. Ростислав оделся. Подписал бумаги о выписке. Гринберг лично провожал его до выхода.
— Ростислав Тимофеевич, — сказал главврач, — вы уникальный случай. Мы многое узнали благодаря вам. Надеюсь, вы найдете способ контролировать это.
Ростислав кивнул.
— Спасибо, доктор.
Вышли на улицу. Яркое майское солнце ослепило. Ростислав зажмурился, потом открыл глаза. Вдохнул полной грудью. Свежий воздух. Свобода. Они сели в трамвай и поехали домой. Ростислав смотрел в окно на проплывающие улицы, дома, людей. Обычная жизнь. Как будто ничего не было. Но было, и он знал. Это не закончилось. Давление внутри никуда не делось. Просто затаилось. Ждало.
***
Ростислав Курганов вернулся домой 9 мая 1982 года. День Победы. На улицах гремела музыка, ветераны шли с орденами, дети несли цветы к памятникам. А он поднимался по лестнице на пятый этаж своего дома, держась за перила, слабый после двух недель в больнице. Зинаида открыла дверь квартиры.
— Заходи, Ростик.
Он вошел. Оглядел квартиру. Комната его была отремонтирована. Новые обои, новая мебель, простая, дешевая, но целая. Окно застеклено, пол покрашен.
— Соседи помогли, — сказала Зинаида. — Геннадий Щукин, Петр Владиславович. Сделали за неделю.
Ростислав кивнул. Зашел в комнату, сел на кровать. Новая кровать. Жесткая. Он провел рукой по покрывалу.
— Я не вернусь на завод, да?
Зинаида присела рядом.
— Нет, Ростик, тебе пришло уведомление. Уволен по сокращению штатов. На самом деле, Крашенинников выгнал. Сказал, что не нужны им больные работники.
Ростислав кивнул. Ожидал этого.
— И что теперь?
Зинаида взяла его за руку.
— Отдохнешь. Подлечишься. Потом найдем что-нибудь другое. Не переживай. Прокормимся.
Но они оба знали, другую работу ему не найти. Кто возьмет человека с такой репутацией? Про него уже по всему району разнеслись слухи. Тот самый, которого черт попутал. У которого мебель летала. Бесноватый.
В следующие месяцы Ростислав почти не выходил из дома. Сидел в своей комнате, читал, слушал радио, принимал таблетки три раза в день. Они притупляли давление внутри, но не убирали совсем. Иногда, когда он волновался или злился, мелкие предметы начинали дрожать. Стакан на столе, книга на полке.
Ростислав научился это контролировать, дышать глубоко, успокаиваться, гнать давление обратно вглубь. Получалось не всегда, но старался. Зинаида ходила на работу, приносила деньги. Ростислав сидел дома, вел хозяйство. Готовил, убирал, стирал. Превратился в домохозяйку. Мужчина, 25 лет, запертый в квартире, боящийся выходить на улицу. Соседи сторонились их. Нина Васильевна еще здоровалась, но холодно, натянуто. Геннадий отводил глаза. Петр Владиславович вообще перестал выходить одновременно с ними, ждал, пока они пройдут. Новые соседи, которые въехали в квартиру слева, вообще ничего не знали, но быстро узнали от других. Шарахались, как от прокаженного.
Летом 82-го к ним домой пришли двое мужчин, в строгих костюмах, без представления. Зинаиды не было дома, была на работе. Ростислав открыл дверь.
— Курганов Ростислав Тимофеевич? – спросил один, невысокий, с жесткими глазами.
— Да, это я.
Мужчины вошли, не спрашивая разрешения. Прошли в комнату, сели. Ростислав остался стоять у двери.
— Кто вы?
— Неважно, — сказал второй, высокий, в очках. — Мы здесь, чтобы поговорить о событиях апреля.
Ростислав побледнел.
— А что говорить? Я болен, лечусь.
Первый достал из кармана папку, вытащил бумагу.
— Здесь подписка о неразглашении. Вы, ваша мать и все свидетели должны подписать.
Ростислав взял бумагу, прочитал: «Обязуюсь не распространять сведения о событиях 23-24 апреля 1982 года. Не давать интервью, не писать статей, не обсуждать публично. В случае нарушения несу уголовную ответственность по статье 197 УК РСФСР». Ростислав поднял глаза.
— А если я не подпишу?
Мужчины переглянулись.
— Подпишете, — сказал второй. — Поверьте, это в ваших же интересах. Вы же не хотите лишних проблем?
Ростислав взял ручку, подписал.
— Хорошо, – кивнул первый. — Ваша мать тоже подпишет. Мы вернемся вечером. И помните, этого не было. Официально в вашей квартире произошла утечка газа, вызвавшая массовую истерию. Так записано в протоколах. Так будет и дальше.
Они ушли. Ростислав остался стоять посреди комнаты, глядя на подпись. Его стерли. Его и всех остальных. Вечером вернулась Зинаида. Мужчины пришли снова. Она тоже подписала. Молча, с тяжелым сердцем. Потом они ушли и больше не возвращались. Но слежка была. Ростислав чувствовал. Иногда замечал одну и ту же машину во дворе. Иногда незнакомого человека на лестничной площадке, который делал вид, что ждет кого-то. Его контролировали. Следили, чтобы молчал.
Годы шли. Ростислав так и не нашел работу. Сидел дома. Зинаида работала до пенсии, потом вышла на пенсию. Они жили на ее пенсию и небольшую пенсию по инвалидности, которую оформили Ростиславу за якобы психическое заболевание, вторая группа. В 91-м году распался Советский Союз. Наступили новые времена. Слежка прекратилась. Подписка о неразглашении потеряла силу. Но Ростислав все равно молчал. Кому рассказывать? Кто поверит?
Давление внутри постепенно слабело. С годами. Может, таблетки помогли. Может, само прошло. К сорока годам явления почти прекратились. Только иногда, в моменты сильного стресса, стакан мог дрогнуть или книга упасть. Но не больше. Ростислав превратился в тихого домашнего мужчину. Сидящего. Стареющего. Никогда не женился. Не завел детей. Жил с матерью до ее смерти в 2008 году. Зинаида Тимофеевна умерла от инсульта в 74 года. Похоронили ее рядом с мужем на городском кладбище. Ростислав остался совсем один.
В 2012 году, когда ему было 54, к нему в дверь постучалась молодая женщина. Представилась Катей, племянница Зинаиды, дочь ее двоюродной сестры. Ростислав помнил ее маленькой девочкой. Теперь ей было 30 с лишним. Журналистка. Работала в местной газете.
— Дядя Ростислав, — сказала она, — я хочу написать статью о том, что случилось в 82-м. Мама рассказывала, тетя Зина ей рассказывала перед смертью.
Ростислав побледнел.
— Нет, нельзя. Это секрет.
Катя покачала головой.
— Уже не секрет, дядя Ростислав. Союза нет, КГБ нет, тех людей, которые заставляли молчать, уже нет. Пора рассказать правду.
Ростислав молчал долго, потом вздохнул.
— Заходи.
Они сидели на кухне. Ростислав рассказывал. Долго, подробно. Катя записывала, задавала вопросы. Потом она нашла других свидетелей. Сержанта Сулимова, он был жив, на пенсии, 80 лет. Он согласился дать показания. Подтвердил все. Нашла медсестру Ломову, она тоже жива, тоже подтвердила. Врач Малахов умер, но его вдова отдала записи из его личного дневника. Там было все описано. Профессор Берестов тоже умер, но его ученики сохранили данные, графики, фотографии.
Катя собрала все это, написала большую статью, опубликовала в газете, потом разместила в интернете. История разлетелась. Ее обсуждали на форумах, в блогах. Кто-то верил, кто-то смеялся. Кто-то называл фальсификацией. Но она была там, доступна всем. Правда, которую скрывали 30 лет. Ростислав дал несколько интервью, рассказал свою версию. Говорил спокойно, без эмоций.
— Я не знаю, что это было, — говорил он. — Полтергейст, психокинез, аномалия, наука не признает. Но это случилось со мной и с десятками свидетелей. Мы не сумасшедшие, мы видели.
Его спрашивали, сохранилась ли эта способность. Он качал головой.
— Давно прошло. Я обычный человек теперь. Может, и был всегда. Просто тогда, в 82-м, что-то открылось. На короткое время. Потом закрылось.
Он умер в 2021 году в 63 года. Тихо, дома, во сне. Одинокий человек, проживший странную жизнь.