Нина Васильевна лепила котлеты — четырнадцать штук на противне, фарш ещё остался, — когда позвонила Лена и голосом, ненатурально бодрым, сообщила, что завтра приедет на Пасху. С куличами, с яйцами, с детьми. И с нотариусом.
— Каким нотариусом?
— Юрин коллега, Аркадий Семёнович. Мам, не напрягайся, просто поговорим. Семейный разговор.
Нина Васильевна положила трубку и с минуту стояла посреди кухни с мокрыми от фарша руками. Нотариус. Семейный разговор. Она работала бухгалтером тридцать два года — в этих словах ей послышалась та же интонация, с которой начальство говорило «мы тут кое-что реструктурируем» перед сокращением полотдела.
Лена приехала к одиннадцати. Юра нёс два пакета — куличи из «Перекрёстка», яйца, набор наклеек для Полинки. Тёмка влетел первый, повис на бабушке. Полинка чинно поздоровалась — она в свои семь лет уже копировала мамину манеру держать спину.
Аркадий Семёнович оказался лысоватым мужчиной в хорошем пиджаке. Жал руку и улыбался так, будто пришёл на день рождения.
— Нина Васильевна, я, собственно, не по работе. Так, по-дружески, — он поставил на тумбочку в прихожей тонкий портфель.
По-дружески с портфелем не ходят.
Накрыла на стол: котлеты, салат, картошка. Тёмка тут же залез вилкой в салатник. Полинка попросила отдельную тарелку, без лука. Поели. Детей отправили в комнату рисовать.
Лена закрыла кухонную дверь и села напротив матери. Юра встал у стены. Аркадий Семёнович сидел с краю, портфель — у ног.
— Мам, — Лена говорила ровно, как по написанному, — мы с Юрой очень долго думали. Мы живём в однушке тридцать один метр. Тёмке пять, Полинке семь, они разнополые, им нужны отдельные комнаты. Через год Тёмке в школу. Мы не можем так жить.
— Я знаю, Лен. Я же предлагала — давайте посмотрим ипотеку, я помогу с первоначальным.
— Мам, — Лена чуть повысила голос, — ты знаешь, какая сейчас ставка? По семейной — шесть процентов, но первоначальный — двадцать процентов от стоимости. У нас нет миллиона. А ежемесячный платёж на трёшку — тысяч тридцать минимум. У нас два ребёнка, мам.
— Два дохода, — поправила Нина Васильевна.
— Я на полставки. Двадцать тысяч. Это не доход, это насмешка.
Нина Васильевна посмотрела на зятя. Юра изучал плинтус.
— Мам, мы всё продумали. Ты переоформляешь свою двушку на внуков. Дарственная, Аркадий Семёнович всё подготовит, налога не будет — близкие родственники. Мы переезжаем сюда. А ты — к нам.
— В вашу однушку.
— Мы тебе комнату выделим. Там кладовка, помнишь? Шесть метров. Юра сделает ремонт, поставит кушетку, полочки. Ты будешь не одна, рядом внуки, мы.
Нина Васильевна помнила эту кладовку. Она заглядывала туда три года назад, когда помогала Лене переезжать. Узкое помещение без батареи, под потолком — труба, вдоль стены — полки с банками. Шесть метров на бумаге, по ощущению — как купе, только без верхней полки.
— Лен, мне шестьдесят лет. Я эту квартиру тридцать два года ждала. Очередь, приватизация, ремонт — всё сама, после развода с твоим отцом.
— Мам, я знаю. Но ты что, её на тот свет с собой заберёшь? — Лена сказала это быстро, как давно заготовленное, и тут же добавила мягче: — Извини, я не так выразилась.
Но выразилась она именно так.
Аркадий Семёнович кашлянул и достал из портфеля папку.
— Нина Васильевна, я могу пояснить юридическую сторону. Договор дарения на несовершеннолетних — стандартная процедура. Представителями одаряемых выступают родители. Вы подписываете, регистрация в Росреестре — две недели. Всё чисто, прозрачно.
— А прописка?
— Выписываетесь отсюда, прописываетесь у дочери.
— В однушке.
— В однушке, — подтвердил Аркадий Семёнович и снова улыбнулся.
Нина Васильевна встала, налила себе воды из фильтра. Руки были заняты — и хорошо, с занятыми руками легче думать.
— Лен, дай мне неделю.
Лена переглянулась с Юрой. Юра чуть кивнул.
— Хорошо. Неделю. Но, мам, подумай о внуках. Либо ты о них думаешь, либо я пойму, что тебе на нас плевать.
Нина Васильевна не ответила.
В понедельник она позвонила Зое. Зоя — подруга с работы, на пять лет старше, пенсионерка, человек, который начинает любой рассказ со слов «я тебе одну вещь скажу». Нина Васильевна рассказала всё. Зоя приехала вечером, с тортом, и долго молчала, что бывало с ней редко.
Потом сказала:
— Нин, я тебе одну вещь скажу. Помнишь Любу Костенко? Из планового, с третьего этажа?
— Худенькая?
— Худенькая. Она в позапрошлом году переписала трёшку на сына с невесткой. Ей пообещали комнату. Отдельную, светлую, с телевизором. Знаешь, где она сейчас живёт?
— Где?
— На даче. Круглый год. Летний домик, без нормального отопления. Сын привёз обогреватель, сказал — включишь, мам, когда холодно. Люба два раза за зиму попала в больницу. А комнату невестка переделала в детскую. И обратного хода нет: квартира — на сыне, Люба — никто. Ни собственности, ни прописки.
— Зой, Лена — не Любин сын.
— Нин, а Любин сын плохой был, думаешь? Золотой был мальчик. Пока квартира не стала его.
Они обе посмотрели на торт. Ни одна не притронулась.
— Зой, я же не могу ей отказать и при этом не помочь. Они правда в тесноте.
— А ты и не отказывай. Помоги. Но так, чтобы ты на улице не осталась. Восемь букв, Нин, — ипотека.
— Я считала. У меня есть восемьсот тысяч на вкладе. На первоначальный хватит.
— Ну вот. А квартиру — завещай, кому хочешь. Хоть Тёмке, хоть Полинке. Но потом. Когда тебя это, — Зоя пощёлкала пальцами, подбирая слово, — уже не будет касаться.
— Зоя, ты про смерть мою?
— Я про то, что завещание переписать можно хоть десять раз, а дарственную — попробуй верни. Там суд, и не факт, что выиграешь.
Нина Васильевна это знала. Расторгнуть дарение можно, если доказать обман, угрозу или — буквально так в законе — покушение на жизнь дарителя. «Дети выселили» — не основание. Квартира уходит — и всё.
В четверг Нина Васильевна забрала Тёмку из садика, как обычно. Привела к себе, разогрела суп. Тёмка ел, болтая ногами, рассказывал про Ваську из группы, который принёс живого жука.
Потом вдруг затих и сказал:
— Бабуль, а мы скоро к тебе переедем, да?
Нина Васильевна села рядом.
— Кто тебе сказал?
— Папа. Папа маме говорил, что мы твою квартиру продадим и купим большой дом. С двумя этажами. Мне — своя комната, и Полинке — своя. А тебе, бабуль, будет комнатка на первом этаже, маленькая, рядом с кухней, чтобы тебе удобно.
Тёмка говорил это радостно, как про подарок. Он не понимал, что выдал.
Но Нина Васильевна слышала каждое слово. «Продадим квартиру». Не «переоформим на внуков и переедем» — продадим. Купим дом. Ей — комнатку рядом с кухней.
За её спиной уже была готовая схема. Дарственная — первый ход. Когда квартира оформлена на несовершеннолетних, а Лена с Юрой — законные представители, они могут обратиться в органы опеки за разрешением на продажу. Причина: улучшение жилищных условий, покупка дома большей площади с выделением детям равноценных долей. Опека в таких случаях обычно не против — формально детям достаётся больше метров. А что бабушка при этом превращается в приживалку — это уже не вопрос опеки.
— Ешь суп, остывает.
— Бабуль, а в доме будет собака?
— Не знаю, Тёмочка.
— Папа сказал, лабрадор.
Лабрадор. Они уже и собаку запланировали. Новая жизнь на её квартире — два этажа, собака, а бабушке комнатка при кухне. Не «бабушке удобно», а «удобно иметь бабушку под рукой».
В пятницу вечером позвонил Юра. Первый раз сам, без Лены.
— Нина Васильевна, хотел поговорить. Без Лены. По-честному.
— Говори.
— Я зарабатываю шестьдесят. Лена — двадцать. Итого восемьдесят на четверых. После садика, коммуналки, продуктов, Полинкиной пластинки — на руках остаётся тысяч пятнадцать. Откуда ипотека? Я что, плохой отец, потому что не могу дом купить?
— Юра, ты не плохой отец. Но эта квартира — единственное, что у меня есть.
— Нина Васильевна, она и останется ваша. В смысле — внукам. Какая разница, в чьей собственности, если семья вместе?
— Разница в том, Юра, что когда семья вместе — это одно, а когда у меня нет жилья — это другое.
— У вас будет крыша.
— Кладовка.
Юра замолчал. Потом:
— Нина Васильевна, мои дети делают уроки на кухне.
— Юра, а дом? Тёмка рассказал про дом с двумя этажами. И про лабрадора.
Пауза. Длинная.
— Это я при детях ляпнул. Мечтал вслух.
— Юра, Тёмка сказал: «Мы бабушкину квартиру продадим». Это не мечта вслух. Это план.
— Мы с Леной обсуждали варианты. Основной — тот, про который она вам говорила.
— А если основной не получится — запасной? Продать, купить дом, бабушку — в комнатку?
— Я не это имел в виду.
— Юра, я бухгалтер. Тридцать два года я работала с людьми, которые «не это имели в виду». У меня, знаешь, профессиональная привычка — слышать не то, что говорят, а то, что считают. Спокойной ночи.
Всю следующую неделю Нина Васильевна считала. Не в переносном смысле, а буквально — с калькулятором и листком. Её двушка: сорок шесть квадратов, район не центральный, но нормальный. По нынешним ценам — миллионов пять с половиной, если не спешить. На вкладе — восемьсот тысяч, тридцать лет откладывала. Восемьсот тысяч — это двадцать процентов от четырёх миллионов. На четыре миллиона по семейной ипотеке можно взять двушку в районе попроще. Платёж — около двадцати пяти тысяч в месяц на двадцать лет. Тяжело. Но если Лена выйдет на полную ставку — а в их конторе бухгалтер на полной ставке получает сорок пять тысяч, Нина Васильевна проверила на сайте вакансий, — то подъёмно.
Она обвела цифры на листке и убрала калькулятор.
В среду позвонила Лене.
— Лен, приезжайте с Юрой в воскресенье на ужин. Без нотариуса. Детей возьмите.
— Ты решила?
— Приезжайте. Поговорим.
Нина Васильевна готовила весь день. Достала скатерть — белую, льняную, с мережкой по краю, покупали ещё с мужем на двадцатилетие свадьбы. Накрыла стол в большой комнате, чего обычно не делала. Мясо в горшочках, салат из свежих овощей, картошка с укропом, шарлотка — Тёмкина любимая.
Приехали к пяти. Лена — в новой блузке, будто на собеседование. Юра — молчаливый. Тёмка учуял шарлотку и побежал на кухню. Полинка помогала расставлять тарелки, серьёзная, аккуратная.
Ужинали тихо. Лена ела мало. Юра — нормально, но глаз не поднимал. Разговор крутился вокруг Полинкиной грамоты за конкурс стихов и садиковского хомяка. Нина Васильевна слушала и думала: вот оно, то, ради чего. Грамота, хомяк, шарлотка, запах укропа.
Детей отправила в комнату — на ноутбуке был приготовлен мультик. Закрыла дверь. Вернулась.
— Лен, Юра. Я неделю считала. Я бухгалтер, так что с цифрами, извините.
Лена сцепила руки на коленях.
— Квартиру я переоформлять не буду. Ни сейчас, ни потом. Не потому что мне плевать, а потому что мне шестьдесят лет и кроме этой квартиры у меня нет ничего. Ни мужа, ни запасного аэродрома.
— Мам…
— Дай договорить. У меня на вкладе восемьсот тысяч. Это все мои накопления, и я готова отдать их вам. На первоначальный взнос по семейной ипотеке. Вы подходите: двое несовершеннолетних. Ставка — шесть процентов. Двушка в нормальном районе — четыре миллиона. Ежемесячный платёж — около двадцати пяти тысяч на двадцать лет.
— Мам, двадцать пять тысяч — это…
— Много. Знаю. Поэтому — дальше. Я каждый месяц буду давать пять тысяч на ипотеку, пока работаю. И я по-прежнему забираю Тёмку, кормлю, вожу Полинку на гимнастику. Но у меня одно условие. Лена, ты выходишь на полную ставку.
Тишина.
— Двадцать тысяч на полставки — ты сама сказала, насмешка. А на полной у вас в конторе бухгалтер получает сорок пять. Я посмотрела.
— Ты посмотрела, — Лена произнесла это так, что даже Юра дёрнулся. — Ты за моей спиной проверяла мою зарплату?
— Я зашла на сайт вакансий. Ваша контора ищет бухгалтера на полную ставку. Это открытая информация.
— Это не твоё дело, мам. Вообще не твоё дело, как мне работать. Ты сейчас суёшь мне деньги как подачку и ещё диктуешь, как жить?
— Лен, я не диктую.
— Нет, ты делаешь ровно то, что делала всегда. Решаешь за всех. Ты двенадцать лет назад решила развестись с папой — ты нас спросила?
Это был удар, и Лена знала куда. Развод, причины которого Нина Васильевна до сих пор не могла произнести вслух. Лена тогда была на третьем курсе и говорила: «Мам, я тебя поддерживаю». А теперь — «ты нас спросила».
— Развод — это другое.
— Это то же самое. Ты всегда делаешь как удобно тебе. А мне приходится подстраиваться.
Юра кашлянул.
— Лен, хватит.
— Не лезь. — Лена повернулась обратно к матери. — Мам, скажи честно. Тебе квартира дороже внуков?
Нина Васильевна посмотрела на дочь. Прямая спина, сжатые губы, красные пятна на скулах. И увидела себя тридцатилетнюю. Такую же упрямую, такую же уверенную, что мир ей задолжал. Она сама когда-то точно так же смотрела на свою мать — Анну Фёдоровну, царствие небесное, — и говорила: «Мама, ну помоги, ты же видишь, нам тесно». Только Анна Фёдоровна жила в коммуналке и помочь не могла. А Нина Васильевна — в двушке. И может. Но не так, как Лена хочет.
— Лен, я тебе не враг. Восемьсот тысяч — это всё, что у меня есть кроме стен. Плюс пять тысяч каждый месяц. Плюс я — рядом, как и раньше.
— Мне не нужна подачка. Мне нужно, чтобы ты поступила как мать.
— Как мать — это отдать единственное жильё?
— Как мать — это подумать о внуках.
— Я о них и думаю. Поэтому — восемьсот тысяч, а не нотариус на Пасху.
Лена встала. Стул скрипнул по полу.
— Юра, собирай детей. Мы уезжаем.
Юра посмотрел на Нину Васильевну. В его лице не было ни извинения, ни вызова — одна усталость. Пошёл за детьми. Тёмка заныл: «Ну ещё мультик, ну пап!» Полинка вышла молча, обула сапожки, сказала:
— Бабуль, спасибо за ужин. Шарлотка очень вкусная.
— Пожалуйста, Полинка.
Лена стояла в прихожей уже в куртке. Не повернулась.
— Лен, — сказала Нина Васильевна.
— Мам, не надо.
— Я тебя люблю.
— Я знаю.
Дверь закрылась. В подъезде — Тёмкин голос, шаги. Нина Васильевна постояла в прихожей, потом пошла на кухню.
Через три минуты — звонок в дверь. Короткий, один раз.
На пороге стоял Юра. Один.
— Полинка шапку забыла, — он кивнул на вешалку. Розовая вязаная шапка с помпоном.
Нина Васильевна сняла шапку, протянула. Юра взял и, не глядя ей в глаза, сказал тихо:
— Нина Васильевна, вы правильно сделали. Не отдавайте.
И ушёл, не дожидаясь ответа. Дверь подъезда хлопнула внизу.
Нина Васильевна вернулась на кухню. Шарлотка на столе — съели четверть. Тарелки, вилки, стаканы. Скатерть — с пятном от сока, Тёмка пролил.
Она включила воду, выдавила моющее на губку и начала мыть. Первая тарелка, вторая, третья. Юрина — он съел всё, подчистую. Полинкина — аккуратно сложенные приборы, как учила бабушка. Тёмкина — крошки от шарлотки, кусок картошки.
Домыла. Протёрла стол. Замочила скатерть в тазике с порошком — пятно от сока, если сразу не замочить, потом не отстираешь.
Телефон лежал на столе. Молчал.
Нина Васильевна убрала шарлотку в контейнер, поставила в холодильник и щёлкнула дверцей.