На конкурсе анекдотов «Смешно аж обхохочешься!» собрался пестрый десант: от прожженных комиков с лицами-масками до робких новичков. Но, как и следовало ожидать, информационное поле мгновенно детонировало, стоило на горизонте появиться мадемуазели Грете.
Эта впечатлительная натура вечно пребывала в активном поиске – то ли великой любви, то ли приключений на свою голову, лишь бы разогнать туман серых будней. Она искренне верила, что является душой компании, хотя ее юмор обычно вызывал у публики не смех, а желание перекреститься.
Выход Греты на сцену напоминал стихийное бедствие. Облаченная в платье цвета «бешеной малины», она выглядела так, будто сама была кульминацией неудачной шутки.
Фасон юбки наводил на мысли о взрыве на кондитерской фабрике: ткань жила собственной жизнью, пульсируя и переливаясь в свете софитов. Рукава-буфы, похожие на грозовые облака, из которых вот-вот посыплется конфетти, колыхались в такт ее бурной жестикуляции, словно нашептывая залу: «Бегите, пока не поздно».
Венцом образа служила шляпа в форме исполинского желтого тюльпана в черную полоску – нечто среднее между карнавальным аксессуаром и галлюцинацией садовника. С полей свисали длинные перья, которые при каждом движении Греты игриво дергались, будто дразнящие языки. «Ох, сейчас мы пошутим так пошутим! – транслировали эти перья. – До инфаркта довезем, не сомневайтесь!»
Ее запястья были увешаны браслетами, которые при малейшем взмахе руки поднимали такую канонаду звона, что заглушали мысли в головах первых рядов.
Образ дополняли ярко-синие остроносые туфли. Они выглядели так нелепо и задорно, будто сами собирались рассказать анекдот о том, как однажды пытались танцевать чечетку, но случайно вызвали дух смеха. Грета сияла, абсолютно уверенная в своем триумфе, пока публика завороженно наблюдала за этим торжеством китча.
– Я здесь, чтобы отыскать своего принца! – провозгласила она, поправляя малиновый шедевр портновского искусства.
Платье облегало фигуру настолько бескомпромиссно, что казалось, швы держатся исключительно на честном слове и Гретином энтузиазме. Ткань опасно похрустывала при каждом вдохе, словно предупреждая: еще один приступ нежности – и случится публичное разоблачение. Внутри мадемуазели бурлил коктейль из девичьей надежды и легкого отчаяния, который она привыкла маскировать оглушительным позитивом.
Нервно поправив шляпу-тюльпан, Грета перешла в атаку:
– Вы в курсе, почему в нашем городе полно одиноких дам? – начала она, ослепляя первый ряд белозубой улыбкой. – Все просто: мущины в наше время как плохие анекдоты. Сначала вроде многообещающе, потом становится грустно, а в финале понимаешь – вообще не смешно!
Зал отозвался волной смеха, в котором смешались искреннее веселье и легкое сочувствие. Кто-то понимающе закивал, а кто-то из мужчин втянул голову в плечи. Грета, принимая любую реакцию за оглушительный успех, окончательно вошла в раж:
– Я тут решила провести инвентаризацию и записала все свои шутки на бумажке. И что вы думаете? К утру они все сбежали! Видимо, испугались, что я решу зачитать их на первом свидании и тем самым обреку себя на вечное безбрачие!
Аудитория снова взорвалась – скорее от комичного вида Греты, размахивающей перьями на шляпе, чем от остроты мысли. Почувствовав себя королевой стендапа, мадемуазель решила добавить «перчинки»:
– А еще я поняла: если юмор не помогает, пора переходить к тяжелой артиллерии – флирту. Как-то в ресторане я подмигнула симпатичному незнакомцу и заявила: «У меня есть анекдот, который вас точно рассмешит!» А он, не моргнув глазом, парировал: «А у меня есть шутка, которая вас однозначно соблазнит!» Я, конечно, растерялась и спросила: «И какая же?» Он улыбнулся и выдал: «Станьте моей женой!»
Зал грохнул. Пока зрители вытирали слезы, Грета, выдержав театральную паузу и кокетливо стрельнув глазами, добавила:
– На что я ответила: «Милый, это все прекрасно, но сперва все-таки расскажите шутку!»
Тут мадемуазель внезапно осеклась, осознав, что сама превратилась в живой шарж на свои же рассказы. Она расхохоталась – громко, искренне, по-гусарски, – и, поймав кураж, продолжила.
– Ладно, сменим пластинку и перейдем на что-нибудь безобидное. На котиков, – провозгласила Грета, чьи перья на шляпе в этот момент подозрительно напомнили кошачьи уши. – Они ведь как мы, только с хвостами. Слышали новость? Одна кошка жалуется другой: «Что-то в последнее время у меня люди на душе скребутся!» Вы только вдумайтесь – люди! Какая сюрреалистичная драма!
Зал одобрительно загудел. Мадемуазель, поймав волну, зажестикулировала так активно, что ее браслеты подняли шум, достойный небольшого оркестра.
– А моя Кики – это вообще домашний тиран. Недавно сосед сокрушался, что его кот метит углы, мол, власть утверждает. Я задумалась: а почему моя Кики так больше не делает? И тут меня осенило: она просто пришла к выводу, что весь дом и так принадлежит ей по праву сильной личности. Зачем метить то, что уже в твоем кармане? То есть, простите, в лапах!
Публика грохнула, а Грета, чувствуя себя как минимум Чарли Чаплином в юбке, кокетливо поправила шляпу-тюльпан:
– Меня часто донимают: «Грета, почему ты до сих пор не замужем?» Я обычно вздыхаю: «У моей кошки аллергия на моих кавалеров...» Ой, простите! Снова я о мущинах. Они для моих мыслей как валерьянка для той же Кики. Кстати, про аллергию я соврала, это для красного словца. Так что, кавалеры, точите свои лучшие шутки! Иначе я впаду в экзистенциальную скуку, а это зрелище не для слабонервных. Берегитесь, я настроена на серьезный роман с элементами комедии!
В этот момент реальность вокруг Греты начала истончаться. Стены обшарпанного клуба в ее воображении превратились в залы королевского дворца, украшенные гобеленами. Вместо запаха старой кулисы она почувствовала аромат лилий и дорогого парфюма.
Она видела себя – в платье, расшитом бриллиантовыми искрами, с макияжем, достойным примы цирка дю Солей, – как она парит между мраморными колоннами, рассыпая остроты, словно драгоценное конфетти.
Ее смех в этой фантазии звучал не как грохот браслетов, а как звон хрустальных колокольчиков, заставляя вельмож замирать в восхищении. И там, в тени массивной колонны, она его увидела. Принц! Его глаза горели тем самым любопытством, которое невозможно подделать. Он не просто смотрел – он был загипнотизирован этой огненной вспышкой по имени Грета.
Мадемуазель, не подозревая о его присутствии, с легкостью подшучивает над придворными, сравнивая их с неуклюжими павлинами, а потом рассказывает анекдот: «Подходит как-то принц к Золушке: «Ну, здравствуй, инфузория, туфельку не теряла?»
В этот момент, когда мадемуазель, смеясь, поправляет локон, принц, не в силах больше сдерживаться, наконец, выходит из тени. Он готов стать частью ее игривой жизни, где шутки и флирт переплетаются в волшебный узор, обещая долгожданную встречу, полную искры и нежности!
Гулкий хлопок в ладоши вернул мадемуазель в реальность. Зал клуба все еще вибрировал от аплодисментов. Грета моргнула, осознав, что стоит не на паркете дворца, а на скрипучих подмостках. Она отвесила глубокий, почти королевский реверанс, едва не сбив шляпой-тюльпаном микрофонную стойку.
Довольная собой, Грета сияла ярче софитов. Она твердо знала: сегодня она покорила этот зал, а завтра... завтра ее принц точно выучит биологию, чтобы оценить шутку про инфузорию, и обязательно придет на ее свет. Ведь такая концентрация жизни, юмора и малинового шелка просто не может остаться незамеченной в этом скучном мире.
Сходя со сцены, Грета едва не запуталась в собственной пышной юбке, но сделала это с таким достоинством, будто так и было задумано сценарием великого кутюрье. В голове все еще стоял шум дворцового бала, а в ушах звенели хрустальные аплодисменты.
– Ну что, съели? – прошептала она своим перьям на шляпе, и те в ответ согласно качнулись.
В дверях гримерки ее перехватил высокий худощавый мужчина в очках, который весь вечер просидел в углу с блокнотом. Он выглядел так, будто анекдоты для него – это не повод для смеха, а сложная математическая формула.
– Мадемуазель Грета, – начал он, запинаясь, – ваша интерпретация Золушки как одноклеточного организма… это, знаете ли, смело. С точки зрения метафорического постмодернизма это был лучший момент вечера.
Грета замерла. Она ожидала критики, восхищения или даже предложения руки и сердца, но термин «постмодернизм» в сочетании с ее малиновым платьем прозвучал как изысканный комплимент. Она выпрямилась, поправила шляпу-тюльпан так, чтобы одно перо чуть не попало незнакомцу в глаз, и лучезарно улыбнулась.
– Разумеется, Мистер Постмодернист – небрежно бросила она. – Я всегда говорю: если мущина не видит в женщине инфузорию, он просто не дорос до настоящего искусства!
Молодой человек робко улыбнулся и протянул ей визитку с надписью «Редактор журнала "Парадокс и Юмор"».
– Мы ищем новые таланты. Ваша… э-э… экспрессия – это именно то, чего нам не хватает. Вы не хотели бы обсудить колонку о кошачьей психологии?
Грета посмотрела на визитку, потом на него. Почти шоу-бизнес! В ее воображении на голове у редактора тут же выросла золотая корона, а его серый пиджак расшился золотыми нитями. Принц оказался не на белом коне, а с черным блокнотом, но это было даже интереснее.
– Кошачья психология – мой конек! – воскликнула она, подхватывая его под руку так решительно, что бедный редактор едва устоял на ногах. – Идемте, я как раз знаю отличный анекдот про то, как кошка пыталась приручить философа!
Они вышли из клуба в прохладный вечерний город. Малиновое платье Греты горело в свете фонарей, словно маяк для всех заблудших душ, а звон ее браслетов возвещал миру: настоящая комедия только начинается.
Они осели в крошечном кафе «Улыбка Моны Лизы», где Грета немедленно заняла собой все пространство, включая соседний столик, на который она грациозно водрузила свою шляпу-тюльпан. Редактор робко помешивал остывший кофе, пока мадемуазель разворачивала перед ним панораму своего творческого будущего.
– Понимаете, Мистер Постмодернист, если позволите вас так называть, – вещала она, размахивая десертной ложечкой так, будто это был дирижерский жезл, – мир слишком серьезен. Все эти люди в серых пальто… они же просто забыли, как правильно смеяться над собой! Вот взять мою Кики. Она вчера пыталась поймать солнечного зайчика и врезалась в зеркало. Знаете, что она сделала? Она сделала вид, что именно это и было ее целью – проверка зеркала на прочность! Вот это я понимаю, самообладание!
Мужчина быстро записывал что-то в блокнот, периодически поправляя очки, которые сползали от вибрации стола – Грета смеялась так заразительно, что звенела даже посуда на полках.
– Вы удивительная, Грета, – наконец произнес он, подняв на нее глаза. – В вас столько… нефильтрованной жизни. Знаете, наш журнал обычно пишет о тонкой иронии и высоком сарказме, но ваш «малиновый юмор» – это как удар током в библиотеке. Больно, неожиданно, но зато все проснулись.
Грета на секунду замолчала. Это было самое странное и в то же время самое трогательное признание в ее жизни. Она почувствовала, как к горлу подкатывает ком – то ли от избытка чувств, то ли от слишком сладкого эклера.
– А хотите, – прошептала она, наклонившись к нему так близко, что перо на ее рукаве щекотало его щеку, – я расскажу вам анекдот, который еще никому не рассказывала? Только он очень секретный. Про принца, который искал Золушку, а нашел… дрессировщицу инфузорий.
Мистер Постмодернист замер, затаив дыхание. В этот момент за окном кафе вспыхнул фейерверк – кто-то праздновал триумф жизни. В свете огней платье Греты переливалось всеми цветами радуги, и она поняла: ее личный бал не закончился с последними аплодисментами. Он только начинался.
– Знаете, сударь, – прошептала она, кокетливо поправляя сползающую шляпу-тюльпан, – мне многие пророчили карьеру в самых разных сферах... Вот вы предлагает вести колонку. Но умоляю! Работа – это же так... предсказуемо. Это как анекдот, который знаешь наперед.
Она изящно отодвинула пустую чашку, и ее браслеты привередливо зазвенели.
– Я рождена, чтобы быть музой! Чтобы врываться в скучные залы, как малиновый вихрь, и напоминать всем, что инфузории тоже имеют право на бальные туфельки. А вы... – она окинула собеседника взглядом, полным лукавого обещания, – вы кажетесь мне идеальным биографом для такой непредсказуемой особы, как я.
Мистер Постмодернист поправил очки, чувствуя, как его размеренная редакторская жизнь рушится под напором этого цунами в кружевах. Он понял: Грета никогда не будет писать статьи по дедлайнам. Она будет приходить к нему в облаке духов «Сахарная вата», рассказывать три абсурдных истории, съедать его печенья и исчезать, оставляя после себя ворох страз и вдохновение на неделю вперед.
– Значит, никакого офиса? – улыбнулся он.
– Боже упаси! Только аплодисменты, только флирт и только те анекдоты, от которых у Кики дергается хвост!
Они вышли из кафе в прохладный вечер. Грета подхватила его под руку, и они пошли по тротуару, оставляя за собой блестки. Мадемуазель Грета сияла, абсолютно уверенная в одном: если жизнь – это анекдот, то она в нем – самая яркая и бесконечная строчка, которую невозможно отредактировать.
Не успели они пройти и двух кварталов, как Грета замерла перед входом в чопорный «Арт-Холл», где в этот вечер давали благотворительный вечер немой поэзии. На афише красовались суровые лица и призывы к «тишине и глубокому осмыслению бытия».
– Сударь, вы только посмотрите! – Грета всплеснула руками так, что перья на ее шляпе угрожающе затрепетали. – Эти люди выглядят так, будто у них на завтрак была манная каша без сахара. Это же преступление против эстетики!
– Мадемуазель, не стоит... – попытался вклиниться Мистер Постмодернист, предчувствуя неизбежное, но Грета уже поправляла свое малиновое декольте.
– Спокойствие, мой верный летописец! Я просто внесу капельку колорита. В конце концов, инфузории тоже любят искусство!
Она ворвалась в зал в тот самый момент, когда на сцене томный юноша в черной водолазке застыл в «позе скорби», изображая одиночество камня в пустыне. Тишина в зале была такой густой, что слышно было, как сохнет краска на стенах.
И тут это безмолвие нарушил малиновый вихрь. «Клац-клац-дзынь!» – пропели каблуки и браслеты Греты по паркету.
– Ой, простите, я не опоздала на раздачу радости? – звонко шепнула она на весь зал, и ее голос отрикошетил от высоких сводов.
Юноша на сцене вздрогнул и вышел из образа «камня», едва не потеряв равновесие. Сотня голов в зале синхронно повернулась к дверям. Люди в очках и с бокалами минералки застыли, ослепленные малиновым сиянием.
– Вы знаете, – продолжила Грета, невозмутимо шествуя к первому ряду, – этот молодой человек так эффектно молчит, что мне сразу вспомнился анекдот про рыбу, которая решила уйти в монастырь, потому что ее никто не слушал!
Раздался чей-то нервный смешок. Затем другой. Суровая атмосфера «высокого смысла» лопнула, как перезрелый помидор.
– Сударь, записывайте! – Грета обернулась к застывшему в дверях редактору. – Мы объявим этот вечер «Днем борьбы с унылыми камнями». А сейчас... молодой человек на сцене, не стесняйтесь, у вас очень милая водолазка, но к ней катастрофически не хватает розового банта!
Через пять минут зал уже не молчал. Грета, не снимая шляпы-тюльпана, восседала в центре внимания, объясняя ценителям немой поэзии, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на тишину. Благотворительный вечер превратился в стихийный творческий хаос, где Грета была и ведущей, и главной темой, и самым громким анекдотом.
Мистер Постмодернист, прислонившись к косяку, просто закрыл блокнот. Он понял одну истину: Грету нельзя приручить, ее нельзя заставить работать, но ее можно просто любить за то, что она превращает любую «пустыню» в карнавал.
Через неделю Грета пребывала в состоянии «творческого томления». На ее языке это означало: надеть нечего, а мир вокруг стал катастрофически серым. Чтобы исправить эту несправедливость, она отправилась в галерею современного искусства на выставку под многообещающим названием «Безмолвие пустоты».
Зал встретил ее стерильной белизной и шепотом критиков, которые с видом патологоанатомов разглядывали огромное полотно, закрашенное ровным слоем гудронового цвета. На табличке значилось: «Одиночество черной дыры в четверг».
– Боже мой, Мистер Постмодернист, – прошептала Грета своему верному спутнику, который пытался спрятаться за колонной. – Это не искусство, это депрессия в рамке! Этой дыре явно не хватает оптимизма и хотя бы одного приличного повода для улыбки.
Она решительно подошла к холсту. Сегодня в ее сумочке, как в бездонном мешке фокусника, лежал «набор экстренной помощи»: клеевой пистолет, горсть страз и пара розовых перьев, оставшихся от утреннего наряда Кики.
– Вы только посмотрите на этого юношу в углу, – Грета указала на худощавого художника, который застыл в позе глубокого страдания. – Он выглядит так, будто его только что бросила инфузория! Нужно немедленно сделать этому залу «инъекцию радости».
Пока охранник увлеченно обсуждал с коллегой цены в буфете, Грета приступила к «перформансу». Легким движением руки она приклеила в самый центр «Черной дыры» ярко-розовое перо. Следом по периметру легли сверкающие стразы, образовав нечто похожее на улыбку чеширского кота. Весь процесс занял считанные секунды.
– Вот! – провозгласила она, отступая на шаг. – Теперь это не «Одиночество», а «Карнавал в эпицентре катастрофы»! Согласитесь, так гораздо логичнее.
В зале повисла тишина, которую можно было резать ножом. Критики замерли. Художник медленно поднял голову.
– Это... это акт вандализма! – выдохнул кто-то из толпы.
– Это акт милосердия! – парировала Грета, поправляя шляпу-тюльпан, которая в этот момент опасно накренилась. – Вы знаете анекдот про маляра, который случайно закрасил дверь в Нарнию? Он тоже думал, что просто делает ремонт, а на самом деле лишил мир магии! Так и вы – молитесь на пустоту, когда рядом столько малинового потенциала!
В этот момент художник подошел к своей картине. Он долго смотрел на розовое перо, которое нежно колыхалось от вентилятора. Внезапно его лицо просветлело, и он... расхохотался.
– Гениально! – воскликнул он. – Это именно то, чего не хватало моему манифесту. Смысл в бессмыслице! Мадемуазель, кто вы?!
– Я – Грета, – скромно ответила она, поправляя браслеты, которые зазвенели в такт ее триумфу. – И я категорически против черных дыр по четвергам.
К концу вечера «Малиновый вернисаж» стал главным событием сезона. Все картины в зале обзавелись стразами, а Грета, восседая на банкетке, рассказывала собравшимся эстетам анекдот про то, как Малевич пытался нарисовать радугу, но у него постоянно заканчивались все карандаши, кроме черного.
Мистер Постмодернист только вздыхал, записывая в блокнот: «Сегодня Грета победила пустоту. Счет 1:0 в пользу малинового».
Но наступил день, когда малиновый мир мадемуазели Греты внезапно выцвел до невнятного серого оттенка. Это была не обычная грусть из-за сломанного каблука, а та самая глубокая, «профессиональная» депрессия, которая настигает великих комиков, когда им кажется, что за каждой шуткой скрывается зияющая пустота, а за каждым смешком – вздох усталости.
Грета сидела на диване, завернувшись в старый плед, который подозрительно напоминал пыльную кулису заброшенного театра. На голове у нее не было тюльпана. Вместо этого волосы были стянуты в тугой, «честный» пучок, а на лице не осталось ни намека на грим клоунессы – только бледная кожа и глаза, в которых застыл вопрос: «А ради чего все это?»
– Мистер Постмодернист, – тихо произнесла она, глядя, как Кики безуспешно пытается поймать пылинку в луче света. – Вы пришли за новой порцией анекдотов. Но вы когда-нибудь задумывались, что шутка – это просто попытка заклеить пластырем трещину в мироздании? Мы смеемся, чтобы не слышать, как тикают часы.
Редактор, привыкший к ее эмоциональным цунами, замер с чашкой чая. Вид тихой, философствующей Греты пугал его больше, чем ее самые буйные истерики.
– Но Грета, – осторожно начал он, – ваши шутки… они же как витамины. Вы дарите людям кислород!
– Кислород? – она горько усмехнулась. – Скорее веселящий газ. Но газ улетучивается, сударь, и остается только пустая комната и привкус меди во рту. Я чувствую себя как та инфузория из моего анекдота, которая нашла туфельку, но поняла, что у нее нет ног, чтобы ее носить.
Она обвела комнату взглядом. Малиновое платье, брошенное на стул, выглядело теперь не как символ триумфа, а как улика в деле о ложном оптимизме. Браслеты молчали на тумбочке, словно им запретили звенеть под страхом смерти.
– Знаете, какой самый печальный анекдот на свете? – Грета посмотрела на него в упор. – Это когда клоун приходит к врачу и говорит: «Доктор, мне так грустно, что хочется выть». А доктор отвечает: «Сходите в цирк, там выступает великий Гримальди, он вас точно рассмешит». Клоун поднимает глаза и говорит: «Доктор, но я и есть Гримальди».
Она замолчала, и в этой тишине Мистер Постмодернист впервые увидел не «женщину-фейерверк», а хрупкого человека, который слишком долго нес на своих плечах обязанность быть счастливым за всех остальных.
Кики, почуяв неладное, запрыгнула Грете на колени и начала тереться головой об ее холодную ладонь.
– Даже кошка смотрит на меня с жалостью, – вздохнула мадемуазель. – Наверное, она понимает: территория радости захвачена вражескими войсками Меланхолии. И у меня нет ни одной остроты, чтобы пойти в контратаку.
Мистер Постмодернист долго смотрел на нее, чувствуя, как внутри него что-то надламывается. Он привык быть тенью этого малинового солнца, но сейчас, когда солнце погасло, он впервые осознал: он любит не только ее фейерверки, но и этот тихий, серый пепел.
Редактор не стал уговаривать ее улыбнуться. Вместо этого он молча вышел из комнаты и вернулся через полчаса с огромной папкой, перевязанной скучной коричневой лентой.
– Грета, – мягко сказал он, присаживаясь на край дивана. – Я не буду звать вас на бал. Я принес вам приглашение на Третий Межрегиональный Симпозиум по Методам Статистического Учета в Легкой Промышленности.
Грета медленно подняла голову, моргнув длинными ресницами без следа туши:
– Что? Сударь, это звучит... как эпитафия моей юности.
– Именно, – мужчина открыл папку, в которой лежали графики, таблицы и бесконечные колонки цифр. – Там будут люди, которые никогда не слышали анекдотов. Там будут спикеры, чьи голоса напоминают шум работающего холодильника. Там царит абсолютный, первозданный вакуум радости.
Грета посмотрела на графики добычи синтетического волокна. В ее глазах промелькнул первый за день интерес. Это был интерес патологоанатома к неизведанному виду плесени.
– Вы хотите, чтобы я пошла туда? – прошептала она. – Чтобы я увидела мир, где нет места инфузориям в туфельках?
– Я хочу, чтобы вы просто там посидели, – редактор коротко сжал ее ладонь. – Вам не нужно шутить. Вам не нужно быть «мадемуазелью Гретой». Вы можете быть просто женщиной, которая слушает доклад о коэффициенте износостойкости носков. Это ваш «вечер тишины», Грета.
На следующее утро они вошли в конференц-зал, пропахший мелом и пыльным сукном. Грета была в простом темно-сером платье, без единого страза. Она сидела в пятом ряду, сложив руки на коленях, и три часа слушала монотонное чтение цифр.
Сначала она чувствовала облегчение – никто не ждал от нее взрыва хохота. Но к концу второго часа ее плечи начали нервно подергиваться. Когда докладчик, человек с лицом застывшего цемента, произнес фразу: «Таким образом, дефицит юбки-клеш в отчетном периоде составил ноль целых три десятых процента», в зале повисла такая гробовая тишина, что Грета услышала, как бьется ее собственное малиновое сердце.
Она посмотрела на Мистера Постмодерниста. Тот сидел с серьезным видом, прилежно записывая что-то про «износостойкость». Грета почувствовала, как внутри нее начинает зарождаться знакомое, щекочущее чувство. Это был не просто смех – это была ярость жизни, протестующая против этого серого склепа.
– Сударь, – прошептала она, и ее голос в мертвой тишине зала прозвучал как выстрел. – Вы только посмотрите на этого докладчика. Он же... он же вылитый кактус, который пытается притвориться справочником по домоводству!
Редактор замер. Докладчик осекся. Сто голов в серых пиджаках медленно повернулись к ней.
– Простите, – Грета медленно встала, чувствуя, как серое платье внезапно становится ей тесно. – Но если мы будем обсуждать дефицит юбок с таким лицом, то скоро единственным текстилем в нашей стране останутся саваны для оптимистов! Вы в курсе анекдота про статистика, который пытался измерить длину улыбки своей жены линейкой для измерения глубины депрессии?
Зал ахнул. Мистер Постмодернист закрыл блокнот и впервые за долгое время улыбнулся своей широкой, «Гретиной» улыбкой.
– Докладываю! – воскликнула мадемуазель, и в ее глазах снова заплясали те самые малиновые чертики. – Статистика врет! Коэффициент счастья в этом зале сейчас равен нулю, и я официально объявляю себя главным аудитором этого безобразия!
Депрессия лопнула, не выдержав концентрации скуки. Грета вернулась. И на этот раз она знала: ее смех – это не просто маска, это ее способ выживания в мире, который слишком часто забывает посмеяться над собой.
– А вообще, мущины – они как статистика, – философски проронила мадемуазель. – Вероятность встретить принца теоретически существует, но практически она всегда стремится к нулю, если у тебя на голове шляпа-тюльпан, а не корона из настоящего золота!
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.