На работе сказали, что машина готова, и я решила забрать её сразу после обеда, не дожидаясь конца смены. В салоне красоты, где я работаю мастером, клиентка отменилась в последний момент, и коллега согласилась подменить меня на вечер. Я села в свою старенькую, но верную «Киа», завела двигатель и поехала домой с лёгким чувством свободы. Думала: успею приготовить что-то вкусное к ужину, поиграть с Алисой, пока Димка не пришёл с работы.
Алиса сегодня была у подруги после школы, и я знала, что дома никого нет. Или думала, что нет.
Ключ повернулся в замке тихо. Я скинула туфли в прихожей и сразу заметила мужские ботинки, которые стояли не на своём месте. Дима должен был быть на работе до шести. Я посмотрела на часы — половина третьего. Сердце кольнуло, но я отогнала тревогу: мало ли, отпросился, заболел.
— Дима? — позвала я, проходя в коридор.
Тишина. Но из спальни доносился приглушённый звук телевизора.
Я сделала несколько шагов и увидела раскрытый чемодан у нашей кровати. Тот самый, тёмно-синий, который мы покупали вместе в прошлом году в торговом центре. Внутри аккуратно лежали его джинсы, рубашки, зарядка от телефона. Мои руки похолодели.
Я ещё не успела осознать, что происходит, когда услышала из кухни лёгкий звон чашки и женский смех.
Я пошла на звук. Ноги стали тяжёлыми, будто я ступала по глине.
На кухне, за моим столом, который я сама выбирала три года назад, сидела Вика. Моя лучшая подруга. Мы дружили с института, вместе начинали карьеру, делили секреты, она крестила мою Алису. Сейчас на ней был мой домашний халат — тот самый, шёлковый, персиковый, который Дима подарил мне на прошлую годовщину. Она пила кофе из моей любимой кружки с надписью «Лучшая мама».
Вика не смутилась. Она посмотрела на меня, медленно поставила чашку и поправила ворот халата, будто хотела скрыть засос на шее.
— Ты рано, — сказала она спокойно, даже с лёгкой усмешкой.
Я не успела ответить. Из спальни вышел Дима. В одних джинсах, босиком, растрёпанный. Увидев меня, он замер, и на его лице мелькнуло что-то похожее на испуг.
— Ань... — начал он, но я перебила.
Я смотрела на них обоих и вдруг почувствовала не боль, а странную пустоту. Будто всё внутри сжалось и застыло.
— Вы хоть постель после себя убрали? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, почти спокойно.
Дима растерянно перевёл взгляд на Вику. Та фыркнула и откинулась на спинку стула, сложив руки на груди.
— Ань, это… это ошибка, — проговорил Дима, делая шаг ко мне. — Я запутался, я не хотел, чтобы так получилось.
— Не хотел, чтобы что получилось? — я посмотрела на него. — Измена? Или то, что я тебя застала?
— Слушай, не надо тут трагедию устраивать, — вмешалась Вика, и в её голосе зазвенели металлические нотки. — Ты сама во всём виновата.
Я медленно повернулась к ней.
— Что ты сказала?
— А то, — Вика встала из-за стола, халат распахнулся, под ним были только трусы. Она даже не стеснялась. — Ты стала скучной, Аня. Только работа, ребёнок, вечные жалобы на усталость. Ты пилила его, как дедку. Димка мужик нормальный, ему нужна женщина, а не наседка. Ты не ценила, вот я и позаботилась.
Она говорила это с таким видом, будто сделала мне одолжение. Я смотрела на её наглое лицо и не узнавала человека, которому доверяла двенадцать лет.
Дима стоял рядом, молчал, опустив глаза. Он не защищал меня. Он не сказал ей, чтобы она замолчала.
— Так, значит, — тихо произнесла я. — Позаботилась.
В этот момент в прихожей громко щёлкнул замок. Я услышала тяжёлые шаги и знакомый, властный голос:
— Дима, ты дома? Я вам пирог принесла, а то ты совсем отощал на её…
В дверях кухни показалась Галина Ивановна — моя свекровь. В руках она держала контейнер с пирогом. Увидев Вику в моём халате, меня, застывшую у порога, и своего сына, который выглядел нашкодившим котёнком, она не растерялась ни на секунду.
— Ох, — выдохнула она и поставила контейнер на стиральную машину. — Ну наконец-то.
— Что значит «наконец-то»? — спросила я.
Галина Ивановна сняла пальто, повесила его на крючок, будто была здесь хозяйкой, и прошла на кухню. Она даже не посмотрела на меня — подошла к Диме и похлопала его по плечу.
— Я же говорила, сынок, что она тебе не пара. Только нервы мотала. А Вика — девочка хорошая, молодая, весёлая. Молодец, что решился.
— Галина Ивановна, вы сейчас серьёзно? — мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки.
Свекровь наконец повернулась ко мне. В её глазах не было ни капли сочувствия.
— А что ты хотела? Сами виноваты, не умели мужика держать. Дима мужик видный, ему нужна забота, а ты вечно с этими своими курсами, с работой. Дочку родила и успокоилась. А он, между прочим, требует внимания.
— Он требовал внимания, пока я тащила на себе ипотеку, ребёнка и готовила ему ужины каждый день? — я чувствовала, как внутри закипает злость, но всё ещё держала лицо. — Вы-то, Галина Ивановна, с чего вдруг решили, что имеете право здесь командовать?
— А вот это уже наглость, — свекровь поджала губы. — Я мать, и я лучше знаю, что моему сыну нужно. А ты не смей со мной так разговаривать. Квартиру, между прочим, он снимал, когда вы поженились, так что нечего тут нос задирать.
Дима наконец поднял голову. Он посмотрел на меня, потом на мать, потом на Вику, которая уже успела налить себе ещё кофе и сидела, ухмыляясь.
— Мам, может, не сейчас, — тихо сказал он.
— Нет, сейчас, — отрезала Галина Ивановна. — Дим, не смей оставлять ей квартиру. Она твоя, ты её зарабатывал.
Я не выдержала и засмеялась. Сухо, зло, как будто в груди что-то оборвалось.
— Квартира, Галина Ивановна, — я медленно, чеканя каждое слово, подошла к тумбе в коридоре, где всегда хранила документы, — куплена мной за полгода до нашей свадьбы. На деньги, которые оставила мне бабушка. Я её оплатила полностью, ещё до того, как мы встретились. И в брачном договоре, который мы не составляли, она считается моей личной собственностью по закону. Потому что куплена до брака.
Я вытащила синюю папку, раскрыла её и показала свидетельство о собственности.
Галина Ивановна побледнела.
— Врёшь, — выдохнула она, но голос уже не был таким уверенным.
— Хотите, позвоним юристу? — я убрала документ обратно. — А вот машина, которую мы купили в браке, и ипотека на загородный дом — это наше общее. Так что, Дима, — я посмотрела прямо на мужа, — поговорим через адвоката. Иски я подам уже завтра.
Вика поперхнулась кофе. Дима сделал шаг вперёд, протянул руку, будто хотел меня остановить.
— Ань, давай не будем рубить сгоряча. Мы же можем договориться…
— Мы уже договорились, — я надела туфли и взяла ключи. — Когда ты трахал мою лучшую подругу в моей постели. Сейчас остальное решат суды.
Я вышла в подъезд, и только там, за закрытой дверью, позволила себе прислониться к стене и закрыть глаза. Внутри всё дрожало, но я знала одно: назад дороги нет.
Прошло две недели. Две недели, которые растянулись в бесконечность.
Я переехала в свою квартиру на следующий же день. Ту самую, однокомнатную, которую купила до свадьбы. Здесь было тесно для нас с Алисой, но это было моё. Стены, которые помнили меня одну, без истерик и предательств. Я привезла с собой только документы, Алисины вещи и немного одежды. Всё остальное осталось там. В той квартире, где теперь хозяйничала Вика.
Утром второго дня я поехала к адвокату. Звали его Олег Викторович, плотный мужчина лет пятидесяти с умными глазами и спокойным голосом. Он выслушал меня, не перебивая, изредка делая пометки в блокноте. Я рассказала всё: про измену, про имущество, про ипотеку на дом, который мы взяли два года назад, про машину.
Олег Викторович отложил ручку и посмотрел на меня.
— С квартирой всё чисто. Она приобретена до брака, ваша личная собственность. Были ли у мужа вложения в ремонт? Может, чеки сохранились?
Я покачала головой.
— Ремонт делала я. Дима только помогал красить стены, но чеки все на моё имя. Материалы я покупала.
— Хорошо. Машина, как я понимаю, куплена в браке?
— Да. Два года назад. Оформлена на меня, но куплена на совместные деньги.
— Значит, она подлежит разделу. Либо вы выплачиваете ему половину рыночной стоимости, либо машина продаётся, и деньги делятся. Ипотека тоже общее обязательство. Кредит оформлен на вас обоих?
— На меня, но он был поручителем.
— Это неважно. Долг общий, если деньги пошли на приобретение совместного имущества. Дом, который вы строили, — он в залоге у банка. Пока ипотека не выплачена, раздел возможен только с согласия банка, но доли вы можете определить.
— Я хочу, чтобы он выплачивал половину ипотеки, пока мы не продадим дом, — сказала я.
— Это возможно. Я подготовлю иск о разделе совместно нажитого имущества и алиментах на ребёнка. Алименты — пятьдесят процентов от всех доходов на двоих детей, у вас же одна дочь?
— Одна.
— Тогда двадцать пять процентов от всех официальных доходов. Плюс вы можете требовать долю в ипотечных платежах. Я подготовлю документы.
Я подписала договор и оставила предоплату. Выйдя из офиса, я почувствовала странное облегчение. Будто я взяла управление в свои руки.
Следующие дни прошли в суете. Я забирала Алису из школы, возила её к подруге, работала в салоне, потому что клиентов терять было нельзя. Я спала по четыре-пять часов, но старалась не показывать дочери, как тяжело.
Алиса была умной девочкой. Она не задавала лишних вопросов, только однажды, когда мы ужинали на кухне, спросила:
— Мам, мы больше не будем жить с папой?
Я отложила вилку.
— Нет, доченька. Мы будем жить здесь. А папа теперь живёт в другом месте.
— С тётей Викой?
Я кивнула.
Алиса помолчала, потом сказала:
— Она злая. Я не хочу к ним.
Я обняла дочь и ничего не ответила.
На девятый день позвонил Дима. Я не взяла трубку. Он звонил ещё два раза, потом прислал сообщение: «Ань, надо поговорить. Ради Алисы. Встретимся в нейтральном месте».
Я ответила через час: «В четверг в пять у ТЦ на Ленина. В кафе».
В четверг я пришла вовремя. Дима уже сидел за столиком у окна. Я сразу заметила, что он изменился. Под глазами залегли тени, рубашка была мятой, будто он надел её вторые сутки подряд. Он даже не побрился.
Я села напротив, не снимая пальто.
— Слушаю.
Дима мялся, крутил в руках бумажную салфетку.
— Ань, зачем ты подала в суд? Мы же можем договориться по-человечески.
— По-человечески? — я приподняла бровь. — Дима, ты трахал мою подругу в моей постели. Какие там человеческие договорённости?
— Я понимаю, что виноват. Но зачем сразу всё через суд? Машину, ипотеку… Ты же знаешь, у меня сейчас нет таких денег, чтобы платить и алименты, и половину кредита.
— Это не мои проблемы, — сказала я ровно. — Ты должен содержать дочь. И дом, который мы строили вместе, тоже твоя ответственность. Или ты думал, что уйдёшь к любовнице, а я буду всё тянуть одна?
Дима поднял на меня глаза. В них было что-то жалкое, почти умоляющее.
— Ань, дай мне время. Я найду деньги, но не всё сразу. Я сейчас в сложном положении.
— В сложном положении? — я не сдержала усмешку. — Дима, ты живёшь у Вики, она вроде не бедствует.
Он опустил взгляд.
— У Вики своя жизнь. Она… у неё сейчас нет работы.
— Две недели назад она говорила, что работает фрилансером.
— Да, но… она рассчитывала на другие доходы. Сейчас сложно.
Я смотрела на него и видела, как он пытается скрыть правду. Вика оказалась не такой выгодной партией, как он думал. Но мне его не было жалко.
— Дима, я не собираюсь ничего отзывать. Решение принято. Алису будешь видеть по субботам, если она сама захочет. Но учти: если не будешь платить алименты, приставы сами начнут списывать с твоих карт. Я уже подала все документы.
Он побледнел.
— Ты что, уже подала на алименты?
— Да. В тот же день, когда подала на раздел имущества. Я не собираюсь ждать милости от человека, который предал меня.
Дима схватился за голову.
— Ань, ты не понимаешь. У меня арестовали счета. Я даже за аренду квартиры не могу заплатить. Вика…
— Вика пусть и платит, — перебила я. — Она же такая заботливая, говорила, что ты ей нужен. Вот пусть и заботится.
Я встала из-за стола.
— На этом всё. Алиса будет ждать тебя в субботу в двенадцать у моего подъезда. Если опоздаешь или не придёшь, она сама решит, хочет ли видеть тебя дальше.
— Ань, подожди!
Но я уже выходила из кафе. На улице я глубоко вздохнула и пошла к остановке. Вечер был холодным, но я чувствовала странное тепло внутри. Я делала всё правильно.
На следующий день в салоне случилось то, чего я ждала, но всё равно не была готова.
Я работала с клиенткой, делала маникюр, когда в двери громко хлопнули. Я подняла голову и увидела Галину Ивановну. Свекровь была в тяжёлом пальто, с красным лицом и горящими глазами.
Она прошла через весь зал, не обращая внимания на администратора, который пытался её остановить, и встала прямо перед моим рабочим столом.
— Ах ты, крыса! — закричала она на весь салон. — Ты что, решила моего сына раздеть догола?
Клиентка испуганно отдёрнула руку. Я положила пилочку и медленно встала.
— Галина Ивановна, выйдите отсюда. Вы мешаете работать.
— Я не выйду! — она стукнула кулаком по столику, инструменты подпрыгнули. — Я знаю, что ты наделала! Иски, суды! Ты решила его в нищие превратить? Машину отобрать, ипотеку на него повесить?
— Ипотека общая, — сказала я спокойно, хотя внутри всё кипело. — И машина тоже общая. И алименты — это закон.
— Закон! — Галина Ивановна перекосилась от злости. — Ты ему ребёнка не даёшь видеть! Ты специально настраиваешь внучку против отца!
Я шагнула к ней, понизив голос.
— Алиса сама не хочет к вам ехать. Она видела, как вы на меня кричали. И она помнит, что вы сказали тогда. Не я настраиваю, а вы сами всё сделали.
— Врёшь! Ты просто хочешь его уничтожить! Ты завидуешь, что он нашёл себе молодую, а ты осталась старой развалиной!
В зале повисла тишина. Две другие мастерицы замерли у своих столов. Клиентка, которая сидела передо мной, смотрела на Галину Ивановну с отвращением.
Я нажала кнопку на телефоне.
— Алло, охрана? В салон красоты «Ирис» по адресу Ленина, 15, ворвалась посторонняя женщина, оскорбляет сотрудников. Пришлите наряд.
Галина Ивановна побледнела.
— Ты что, ментов вызываешь?
— Охрану, — поправила я. — Если вы сейчас не уйдёте сами, вас выведут. И я напишу заявление о нарушении общественного порядка и оскорблении.
— Ты… ты… — свекровь тряслась от бешенства, но сделала шаг назад.
В дверях уже показались двое мужчин в форме. Галина Ивановна оглянулась на них, потом снова на меня.
— Ты ещё пожалеешь! Ты у меня поплачешь! Я внучку через суд заберу, докажу, что ты неадекватная!
— Попробуйте, — сказала я. — Только у вас нет никаких оснований. А у меня есть записи камер и свидетели того, как вы здесь оскорбляли меня. Так что, Галина Ивановна, идите, пока не стало хуже.
Охрана уже подошла. Один из мужчин взял свекровь под локоть.
— Женщина, пройдёмте на улицу.
— Не трогайте меня! Я сама уйду! — вырвалась она и, бросив на меня последний ненавидящий взгляд, вылетела из салона.
Я повернулась к клиентке.
— Извините, пожалуйста. Продолжим.
Клиентка, женщина лет сорока, смотрела на меня с сочувствием.
— Это ваша свекровь?
— Бывшая, — поправила я и взяла в руки пилочку.
Вечером, когда я вернулась домой, Алиса уже была у бабушки, моей мамы. Я позвонила ей, чтобы пожелать спокойной ночи.
— Мам, а папа звонил, — сказала дочь.
— И что он сказал?
— Сказал, что приедет в субботу и заберёт меня. И обещал купить планшет, как тот, который я хотела.
— А ты хочешь с ним поехать?
Алиса помолчала.
— Не знаю. Он сказал, что у него теперь есть большая квартира, и что тётя Вика сделала там ремонт. Но я не хочу к тёте Вике.
— Никто тебя не заставляет. Если ты не захочешь ехать, я скажу папе, что ты заболела.
— Нет, я поеду, — решила Алиса. — Я посмотрю, какой у них ремонт. И планшет пусть купит. Он обещал.
Я улыбнулась, хотя на душе было тревожно.
— Хорошо, дочка. Если что-то случится, сразу звони мне.
— Ладно, мам. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, родная.
Я положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в окно. В голове прокручивались события последних дней: суд, иски, скандал в салоне, Дима с его жалкими оправданиями. Я понимала, что это только начало.
Через три дня адвокат сообщил, что суд принял иски к рассмотрению. Первое заседание назначили через месяц. Я готовилась к долгой битве, но даже не представляла, насколько грязной она станет.
Прошло два месяца. Два месяца, которые изменили всё.
Суд по разделу имущества ещё не закончился, но первые решения уже начали действовать. Счета Дмитрия были арестованы, с зарплаты списывали алименты и половину ипотечного платежа. Я получала свои деньги исправно, и это позволяло мне дышать свободнее. Я могла не бояться, что мы с Алисой останемся без ничего.
Алиса ездила к отцу каждую субботу. Сначала она возвращалась молчаливой, но со временем начала рассказывать. Сначала мелкими деталями, потом всё откровеннее.
Однажды она вернулась и бросила рюкзак на пол.
— Мам, а почему у папы нет нормальной еды?
Я мыла посуду и обернулась.
— В каком смысле?
— Ну, у них в холодильнике только пельмени и колбаса. И тётя Вика сказала, что они экономят, потому что у папы забрали все деньги. А я хотела творожок, а его не было.
Я вытерла руки.
— А ты сказала папе, что хочешь творожок?
— Сказала. Он обещал купить, но тётя Вика начала кричать, что на творожки денег нет, а он должен был ей за телефон отдать. Она очень злая, мам.
Я присела на корточки перед дочерью.
— Алиса, если тебе там не нравится, ты можешь не ездить.
— Нет, я хочу к папе. Просто тётя Вика мне не нравится. Она всегда ругается. И бабушка её тоже ругается.
— Какая бабушка?
— Ну, мама тёти Вики. Она приезжает и говорит, что папа плохой, что он мало денег даёт.
Я нахмурилась. Это было новостью.
— И часто она приезжает?
— Каждую субботу, когда я там. Она курит на кухне, и папа ругается, а она говорит, что она дома и будет делать что хочет. И ещё она взяла мою игрушку, которую папа купил, и сказала, что это ей надо для внуков. А я не дала.
Я обняла дочь.
— Молодец, что не дала.
— Мам, а почему папа теперь такой грустный? Он раньше смеялся, а теперь всё время молчит.
Я не знала, что ответить. Как объяснить восьмилетнему ребёнку, что её отец совершил ошибку, за которую расплачивается сейчас? Я просто погладила её по голове.
— Взрослым иногда бывает грустно, дочка. Это пройдёт.
Но я знала, что не пройдёт. Я видела Диму, когда он забирал Алису по субботам. Он изменился до неузнаваемости. Если два месяца назад он был просто растерянным, то теперь выглядел разбитым. Он похудел, лицо стало серым, под глазами залегли синяки. Одежда была уже не просто мятая — она казалась несвежей, будто он носил одно и то же несколько дней подряд.
В одну из суббот я вышла во двор, чтобы передать ему Алисину куртку, которую она забыла. Он стоял у подъезда, опираясь на капот старой «Логана», которого я раньше у него не видела.
— Это чья машина? — спросила я, протягивая куртку.
— Взял у знакомого, — ответил он, не глядя на меня. — Мою ты забрала.
— Я не забирала, её арестовали приставы до решения суда. Скоро будут торги.
— Знаю, — он наконец поднял глаза. В них была такая усталость, что мне почти стало жаль его. Почти.
— Как Алиса? — спросил он.
— Нормально. Учится хорошо. Спрашивает, почему ты грустный.
Дима вздохнул и посмотрел на небо.
— Скажи ей, что я просто устаю на работе.
— Она не глупая, Дима. Она видит больше, чем ты думаешь.
Он хотел что-то ответить, но в этот момент из подъезда выбежала Алиса. Она бросилась к отцу и обняла его.
— Папа, поехали!
Дима посмотрел на меня поверх её головы.
— В субботу привезу.
— Ладно.
Я пошла в подъезд, но обернулась у двери. Дима открывал дочери дверь, и я заметила, как дрожат его руки. Он больше не был тем уверенным мужчиной, который два месяца назад смотрел на меня с холодным равнодушием. Жизнь с Викой оказалась совсем не такой, как он представлял.
Через неделю Алиса вернулась от отца расстроенной.
— Мам, тётя Вика выгнала папу.
Я замерла.
— Как выгнала?
— Ну, они поругались. Очень сильно. Она кричала, что он нищий, что она не для того его отбивала, чтобы на шее сидеть. И папа собрал вещи и ушёл. А я сидела в комнате и слышала всё.
— А где он сейчас?
— Не знаю. Он сказал, что снимет квартиру. Но ему надо было куда-то идти, и он ушёл с сумкой. А меня проводила тётя Вика до метро. Она была злая и ничего не говорила.
Я взяла телефон. Несколько секунд колебалась, но всё же набрала номер Дмитрия.
Он ответил после третьего гудка. Голос был глухой, безжизненный.
— Да.
— Дима, Алиса сказала, что ты ушёл от Вики. Ты где?
— Снимаю комнату на окраине. Пока нашёл вариант, переночевал у знакомого.
— Ты в порядке?
Он горько усмехнулся.
— В порядке? Ань, у меня алименты, ипотека, счета арестованы, машину продают, работы лишился.
— Как лишился?
— Сократили. Сказали, что из-за судов и постоянных отлучек я перестал справляться. Теперь ищу новую, но с такой кредитной историей и арестами меня никто не берёт на хорошую должность.
Я молчала. Он продолжил:
— Ань, я хочу увидеть Алису. Завтра суббота. Можно я приеду?
— Приезжай. В двенадцать, как обычно.
— Спасибо.
Он отключился. Я долго смотрела на погасший экран и чувствовала странную смесь облегчения и горечи. Он получил то, что заслужил, но мне не было радостно.
На следующий день Дима приехал вовремя. Он был в той же куртке, что и неделю назад, но выглядел ещё хуже. Алиса выбежала к нему, повисла на шее. Я стояла в стороне, наблюдая.
— Папа, а где ты теперь живёшь? — спросила дочь.
— Снимаю комнату, дочка. Пока маленькую, но потом найдём что-то получше.
— А у тебя есть холодильник?
Дима смутился.
— Есть, маленький. Но я куплю побольше, как только получу зарплату.
— А ты будешь готовить? — не унималась Алиса. — Ты же раньше не готовил, только мама.
— Научусь, — он погладил её по голове. — Пойдём, я обещал тебе мороженое.
Они пошли в сторону магазина, а я вернулась в квартиру. Через час Алиса вернулась одна, без отца.
— Папа сказал, что ему надо идти. Он дал мне мороженое и поцеловал. Мам, а почему он плакал?
— Плакал?
— Да, когда я уходила, он стоял и плакал. Я спросила, что случилось, а он сказал, что у него просто глаза замёрзли.
Я обняла дочь и ничего не сказала.
Прошёл ещё месяц. Дима снял комнату в старом фонде, недалеко от метро. Алиса ездила к нему каждые выходные, но теперь он сам забирал её и сам провожал. Он старался выглядеть бодрым, но я видела, что он на грани.
Однажды он привёз Алису и попросил меня выйти на минуту.
— Что случилось? — спросила я, когда мы отошли в сторону.
— Я нашёл кое-что, — он достал телефон и открыл скриншоты. — Это переписка Вики с её подругой. Я случайно увидел, когда она оставила телефон на кухне.
Он протянул мне телефон. Я взяла и прочитала.
Вика писала своей подруге Ленке: «Представляешь, я его увела. Просто чтобы насолить этой выскочке Анне. Она всегда считала себя лучше всех, а теперь пусть знает, как это, когда уводят мужа. Да он мне не нужен, пусть платит за хату, пока я ремонт в своей не сделаю. А там видно будет».
Я перечитала дважды. Потом вернула телефон.
— И когда это было?
— За неделю до того, как она меня выгнала. Но я нашёл это позже. Я вообще не знал, что она… — Дима замолчал, сглотнул. — Я был для неё просто способом отомстить тебе. Понимаешь?
Я смотрела на него. Он стоял передо мной, сломленный, уничтоженный, и в его глазах было что-то, чего я раньше никогда не видела. Раскаяние.
— Зачем ты мне это показываешь? — спросила я.
— Чтобы ты знала, — он убрал телефон. — Я не прошу тебя простить меня. Я знаю, что виноват. Просто… я хотел, чтобы ты поняла: это не было любовью. С её стороны это была месть. А с моей стороны… я был идиотом.
— Был? — я приподняла бровь.
— Остаюсь, — он горько улыбнулся. — Но я хотя бы теперь вижу, что натворил.
Мы помолчали.
— Как у тебя с работой? — спросила я.
— Нашёл. Грузчиком на складе. Платят немного, но алименты плачу исправно. Ипотеку пока не могу, но я договорился с банком о реструктуризации. Они пошли навстречу, потому что дом в залоге.
— Алисе говорил?
— Нет. Я не хочу, чтобы она знала. Пусть думает, что я менеджер, как раньше. Я найду что-то получше.
Я кивнула.
— Ладно. Иди. Алиса ждёт.
Он повернулся и пошёл к подъезду. Я смотрела ему вслед и думала о том, как легко люди разрушают свою жизнь. Одна глупая измена, одна подруга, которая оказалась змеёй, и всё, что строилось годами, рухнуло в одно мгновение.
Вечером я сидела на кухне и пила чай. Алиса уже спала. Я открыла телефон и посмотрела на фотографии, которые мы делали три года назад. Мы были счастливы. Тогда. До того, как он встретил Вику. До того, как она начала приходить к нам в гости, делать комплименты ему и притворяться моей лучшей подругой.
Я закрыла фотографии и выключила телефон.
Два месяца. Ровно столько потребовалось, чтобы карточный домик рухнул. Он ушёл к моей лучшей подруге, думая, что нашёл молодость, страсть и понимание. А нашёл пустой холодильник, долги, унижения и правду о том, что был всего лишь пешкой в чужой игре.
Я не чувствовала удовлетворения. Только глухую усталость и пустоту там, где раньше была боль.
С того разговора у подъезда прошло ещё две недели. Дима исправно забирал Алису по субботам, приводил её вечером, и я видела, что он старается. Он покупал дочери мороженое, водил её в парк, один раз даже сводил в кино. Алиса возвращалась оживлённой, рассказывала, как папа смешил её, как они катались на аттракционах. Она снова начала улыбаться, когда говорила о нём.
— Мам, а папа сказал, что скоро найдёт новую квартиру, и у него будет своя комната для меня, — сказала она однажды вечером, сидя на кухне и рисуя.
— Это хорошо, — ответила я, не поднимая головы от книги.
— А ты бы хотела, чтобы папа вернулся?
Я отложила книгу. Алиса смотрела на меня своими большими глазами, и я понимала, что этот вопрос она обдумывала не один день.
— Алиса, мы с папой больше не будем вместе. Это не значит, что он перестал быть твоим папой. Ты можешь его любить, можешь с ним видеться. Но жить мы будем раздельно.
— Я знаю, — она опустила голову и снова взяла карандаш. — Просто папа говорит, что очень скучает. И что он всё исправит.
— Взрослые иногда говорят то, что хочется услышать, дочка. Но некоторые вещи нельзя исправить.
Она не ответила, только кивнула и продолжила рисовать. Я смотрела на её тонкие пальцы, которые выводили цветы на бумаге, и думала о том, сколько ещё вопросов ей предстоит задать. И сколько ответов, которые ей не понравятся.
В четверг вечером я вернулась с работы позже обычного. В салоне была большая загрузка, три клиентки подряд, и я едва держалась на ногах. Поднялась на свой этаж, достала ключи, и тут заметила фигуру у двери.
Дима стоял, прислонившись к косяку. В руках он держал огромный букет — алые розы, перевязанные белой лентой. Такие букеты стоили дорого, я знала, потому что в салоне иногда заказывали цветы для клиенток. На нём была чистая рубашка, даже волосы были уложены, но я видела, как он дрожит. На улице было около пяти градусов, а он стоял без шапки, в тонкой куртке.
— Дима? — я не стала скрывать удивление. — Ты чего здесь?
— Жду тебя, — голос у него был хриплый. — С работы.
— Алиса у бабушки сегодня, ты же знаешь. Она приедет только завтра утром.
— Я не к Алисе, — он шагнул ко мне. — Я к тебе.
Я не двигалась. Он подошёл ближе, протянул букет.
— Возьми, пожалуйста.
Я смотрела на цветы, потом на него. Его глаза были красными, будто он не спал несколько ночей подряд. Он смотрел на меня с такой надеждой, что мне стало не по себе.
— Дима, что происходит?
— Ань, я всё понял. Всё, что я натворил, я понял. Я был слепым идиотом, я позволил этой… ей себя обмануть. Я предал тебя, предал Алису. И я хочу это исправить.
— Исправить? — я вздохнула. — Дима, поздно.
— Не поздно, — он сделал ещё шаг. — Ань, я люблю тебя. Я всегда любил. Я просто потерял голову. Дай мне шанс, один шанс. Я всё исправлю, я буду работать, я буду платить, я буду…
— Дима, — я перебила его, стараясь говорить спокойно. — Ты ушёл от меня к моей подруге. Ты спал с ней в нашей постели. Твоя мать оскорбляла меня на глазах у дочери. И ты думаешь, что букет роз всё исправит?
— Я знаю, что не исправит. Но я хочу попробовать. Я не могу без тебя, Ань. Я понял это, когда она меня выгнала. Я сидел в этой комнате, смотрел на голые стены и понял, что потерял единственное, что у меня было.
Он говорил быстро, глотая слова, и я видела, как его руки дрожат.
— Ань, я стоял на коленях перед этой стервой, когда она орала на меня. Я вспомнил, как ты никогда не орала. Как ты терпела, когда я приходил поздно, когда забывал про дни рождения. А я… я променял тебя на неё.
— На ту, которая тебя использовала, — добавила я.
— Да. Я знаю. Я дурак. Но я хочу вернуться. Я буду ждать, сколько надо. Я докажу, что я изменился.
Он опустился на колени прямо в подъезде. Букет упал на кафельный пол, несколько лепестков отлетели. Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала странную тяжесть в груди. Это было унизительное зрелище. Мужчина, который три месяца назад уверенно заявлял, что я «скучная и никчёмная», теперь стоял на коленях в грязном подъезде и умолял принять его обратно.
— Встань, — сказала я.
— Не встану, пока ты не скажешь, что дашь мне шанс.
— Я не дам тебе шанса. Вставай.
Он не двигался. Я вздохнула, открыла дверь в квартиру, зашла внутрь. Через минуту я вынесла мусорный пакет и поставила его рядом с ним. Рядом с букетом.
— Дим, ты ошибся адресом. Твой дом теперь на улице Свободы, 24. Там, где живёт Вика. А здесь тебя никто не ждёт.
Он поднял на меня глаза, и в них было такое отчаяние, что у меня на секунду сжалось сердце. Но я вспомнила его лицо в тот день, когда он смотрел на Вику в моём халате и молчал. Я вспомнила, как его мать оскорбляла меня, а он стоял рядом и ничего не сказал.
— Ань, ну пожалуйста, — прошептал он.
— Нет, Дима. Вставай и уходи. Если хочешь видеть дочь, звони и договаривайся. Но ко мне не приходи. Никогда.
Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, руки тряслись. Я услышала, как он медленно поднялся, как поднял букет. Несколько секунд он стоял за дверью, я чувствовала это кожей. Потом раздались шаги. Он ушёл.
Я прошла на кухню, налила воды, выпила залпом. В окно было видно, как он выходит из подъезда. Он нёс букет в руках, потом остановился у мусорного бака. Несколько секунд смотрел на цветы, потом бросил их в контейнер и медленно пошёл в сторону метро.
Я отвернулась от окна и закрыла шторы.
На следующий день была суббота. Дима пришёл за Алисой ровно в двенадцать. Я открыла дверь, и он посмотрел на меня так, будто ждал, что я скажу что-то про вчерашнее. Я ничего не сказала.
— Папа! — Алиса выбежала в коридор.
— Привет, дочка, — он присел и обнял её. — Готова?
— Да! Мы пойдём в парк?
— Обязательно. Только я хотел поговорить с мамой одну минуту.
Алиса посмотрела на меня, потом на него.
— Хорошо, я пока шнурки завяжу.
Она убежала в комнату. Дима повернулся ко мне.
— Ань, я не хотел вчера тебя смущать. Просто… я не знаю, как по-другому. Я думал, если я скажу, что люблю, ты поверишь.
— Дима, я тебе уже всё сказала. Давай не будем при ребёнке.
— Я понимаю, — он опустил глаза. — Просто хотел сказать, что я не отступлю. Я буду ждать.
— Жди, — я открыла дверь. — Алиса, иди, папа ждёт.
Алиса выбежала, надела куртку и повисла на отце. Они вышли в подъезд, а я закрыла дверь.
Через несколько часов я услышала звонок в домофон. Я подошла, нажала кнопку.
— Кто там?
— Мам, это я! — голос Алисы звучал весело. — Мы вернулись! Поднимаемся.
Я открыла дверь. Через минуту они вошли в квартиру. Алиса была раскрасневшаяся, счастливая, в руках держала воздушный шарик.
— Мам, смотри, папа купил! А ещё мы катались на каруселях, и он меня мороженым угостил!
— Молодец, папа, — сказала я ровно.
Алиса побежала в комнату показывать шарик. Дима стоял в коридоре, не решаясь пройти дальше.
— Как она? — спросил он тихо.
— Хорошо. Учится, рисует. Спрашивает про тебя постоянно.
— Я скучаю по ней, — он помолчал. — По вам обеим.
Я не ответила. Алиса выбежала из комнаты.
— Папа, а ты обещал, что в следующий раз мы пойдём в зоопарк!
— Обязательно пойдём, — он присел и обнял её. — Ты только слушайся маму.
— Я всегда слушаюсь!
— Вот и хорошо, — он поднялся и посмотрел на меня. — Я пойду.
Я кивнула. Он поцеловал Алису, вышел в подъезд. Я закрыла дверь и услышала, как он стоит на лестничной клетке несколько секунд, потом медленно спускается вниз.
Алиса подошла к окну на кухне.
— Мам, а почему папа стоит на улице и смотрит на наш дом?
Я подошла к окну. Дима стоял у дерева напротив подъезда, смотрел на наши окна. В руках у него не было ничего, только старая куртка, которая была ему велика.
— Он уходит, дочка. Просто смотрит, как мы живём.
— Мам, он плачет, — тихо сказала Алиса.
Я посмотрела на дочь. Она стояла, прижавшись лбом к стеклу, и её глаза были влажными.
— Он просто устал, Алиса. Не плачь.
— Я не плачу, — она вытерла глаза рукавом. — Просто мне жалко папу.
Я обняла её.
— Папа сильный. Он справится.
— А ты бы могла его простить? — спросила она вдруг.
Я замерла.
— Алиса, это сложный вопрос.
— Я знаю, что он сделал плохо, — она говорила быстро, будто боялась, что я её перебью. — Я знаю про тётю Вику. Но он теперь один, и ему грустно. А когда он был с нами, он был весёлый.
— Иногда, дочка, люди совершают ошибки, которые нельзя исправить просто потому, что им грустно. Папа сам выбрал этот путь.
— Но он же понял, что ошибся?
— Понял. Но это не значит, что всё можно вернуть назад.
Алиса замолчала, уткнувшись мне в плечо. Я гладила её по голове и смотрела в окно. Дима всё ещё стоял внизу. Он поднял голову, увидел нас у окна, и медленно развернулся. Его фигура удалялась по тротуару, пока не скрылась за поворотом.
Я закрыла шторы.
Вечером, когда Алиса уснула, я сидела на кухне одна. Я думала о том, что сказала дочери. Я была права. Он выбрал сам. Он сам решил, что Вика лучше, что её молодость и наглость стоят того, чтобы разрушить семью. Он сам стоял и молчал, когда его мать оскорбляла меня. Он сам позволил этой женщине надеть мой халат и пить из моей кружки.
А теперь он стоял под окнами и плакал. И я не знала, что чувствовать. Жалость? Облегчение? Пустоту?
Я посмотрела на телефон. Там было сообщение от Димы, отправленное час назад: «Прости меня, Аня. За всё. Я не заслуживаю твоего прощения, но я буду стараться быть хорошим отцом для Алисы. Это единственное, что я могу сделать».
Я не ответила. Я выключила телефон и пошла спать.
За окном начинался дождь, и капли барабанили по стеклу, как сотни маленьких молоточков.
Прошло три дня после того, как Дима стоял под окнами. Я старалась не думать об этом, но память упрямо возвращала меня к его лицу, к тому, как он смотрел на наш дом, прежде чем уйти. Алиса больше не задавала вопросов о прощении, но я замечала, что она стала чаще смотреть в окно, будто ждала, что он вернётся.
В среду я вернулась с работы пораньше. Алиса была дома, делала уроки за кухонным столом. Я разогрела ужин, мы поели, и я уже собиралась мыть посуду, когда в дверь позвонили.
Я посмотрела на часы. Половина седьмого вечера. Дима обычно не приходил без предупреждения, а Алиса никого не ждала.
— Я открою, — сказала дочь и побежала в коридор.
Я не успела её остановить. Алиса щёлкнула замком, и я услышала, как она растерянно произнесла:
— Бабушка Галина?
Я вышла из кухни. В дверях стояла Галина Ивановна. На ней было то же тяжёлое пальто, что и в тот раз в салоне, но сейчас она выглядела иначе. Не было привычной надменности, взгляд был затравленным, а в руках она держала большой контейнер с пирогом. Пластиковый, не из её любимой домашней утвари, будто купила в магазине.
— Здравствуй, Аня, — сказала она тихо.
Я встала между ней и Алисой.
— Галина Ивановна, что вы здесь делаете?
— Я пришла… поговорить. Мирно, — она подняла контейнер. — Я пирог принесла. Алисочка любит с яблоками, я помню.
Алиса стояла позади меня, выглядывая из-за плеча. Я чувствовала, как она напряжена.
— Мы не ждали вас, — сказала я. — И я не уверена, что нам есть о чём разговаривать.
— Аня, пожалуйста, — голос свекрови дрогнул. — Я не буду скандалить. Я просто… мне нужно тебе кое-что сказать. Дай мне десять минут.
Я смотрела на неё и видела, как она изменилась. Морщины стали глубже, глаза покраснели, будто она не спала несколько ночей. Даже руки тряслись.
— Алиса, иди в комнату, — сказала я.
— Мам…
— Иди, дочка. Я позову.
Алиса неохотно ушла в свою комнату, но дверь закрыла не до конца — я знала, что она будет слушать.
Я отошла в сторону, пропуская Галину Ивановну в коридор. Она вошла, огляделась, будто видела эту квартиру впервые. Наверное, так и было — раньше она никогда здесь не бывала.
— Проходите на кухню, — сказала я.
Она прошла, поставила контейнер на стол, но не села. Стояла, переминаясь с ноги на ногу.
— Садитесь, — я указала на стул.
Она села. Я встала напротив, скрестив руки на груди. Тишина затянулась.
— Вы хотели что-то сказать, Галина Ивановна. Я слушаю.
Она вздохнула, провела рукой по лицу.
— Аня, я пришла извиниться.
Я молчала.
— Я вела себя ужасно. И в тот день, когда… когда ты их застала, и в салоне. Я была неправа.
— Неправа? — я приподняла бровь. — Вы оскорбляли меня при дочери, кричали, что я не умею держать мужа. Вы назвали меня крысой в моём салоне.
— Знаю, — она опустила голову. — Я была злая. Я думала, что защищаю сына. Думала, что Вика лучше для него.
— И что изменилось?
Галина Ивановна подняла на меня глаза. В них было что-то, чего я раньше никогда не видела — стыд.
— Она нахамила мне. Пришла к нам с матерью, когда Димы не было, и сказала… она сказала, что я старая карга, которая лезет не в своё дело. Сказала, что я нищая и что мой сын ей не нужен, он просто приложение к её планам.
Я слушала, не перебивая.
— Я тогда позвонила Диме, — продолжила она, — и он мне всё рассказал. Про переписку, про то, что она его использовала. Про то, как она его выгнала. Я не знала, Аня. Я думала, она его любит.
— Вы думали, — повторила я.
— Я ошиблась, — она заплакала. — Я видела, как он мучается. Он в комнате живёт, на складе работает, худой, бледный. Я прихожу к нему, а он сидит и смотрит на ваши фотографии. Он просит прощения у меня, у себя, у тебя.
— Это не мои проблемы, — сказала я, но голос прозвучал не так твёрдо, как хотелось.
— Аня, я прошу тебя, — Галина Ивановна встала и шагнула ко мне. — Помирись с ним. Ради Алисы. Ради семьи. Он всё понял, он исправится. Я за ним прослежу. Я выгоню эту Вику, если она ещё сунется. Ты только дай шанс.
Я смотрела на её умоляющее лицо и чувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Она стояла передо мной, такая жалкая, такая несчастная, и просила вернуть её сына. Будто ничего не случилось.
— Галина Ивановна, — я сделала паузу, чтобы голос не дрогнул. — Вы понимаете, что вы сейчас просите?
— Я прошу простить его. Он же отец твоего ребёнка.
— Он был отцом моего ребёнка, когда спал с моей лучшей подругой. Он был отцом моего ребёнка, когда вы оскорбляли меня в моём доме. И тогда вы не просили меня прощать. Вы сами сказали, что я не умею держать мужа.
Она открыла рот, но я продолжила.
— Вы, Галина Ивановна, тоже были там. Вы защищали его, когда он изменял. Вы кричали на меня при дочери. Вы пришли в мой салон и устроили скандал при клиентах. Вы говорили, что заберёте у меня внучку через суд. И теперь вы хотите, чтобы я всё забыла, потому что вам стало стыдно?
— Я не прошу забыть, — она вытерла слёзы. — Я прошу дать шанс.
— Шанс? — я повысила голос, но тут же взяла себя в руки, вспомнив об Алисе. — Вы, Галина Ивановна, считаете, что ваш сын заслуживает шанс? За то, что он сделал? За то, что вы сделали?
— Он же человек, он ошибся…
— Он не ошибся. Он выбрал. Он выбрал изменить мне. Он выбрал уйти к женщине, которая его использовала. Он выбрал молчать, когда вы меня оскорбляли. Он выбрал свою мать, которая поддержала его предательство. А теперь, когда его новая жизнь рухнула, он вдруг вспомнил, что у него есть семья?
Галина Ивановна заплакала в голос.
— Аня, ну что ты хочешь? Чтобы я на колени встала?
— Я хочу, чтобы вы ушли, — сказала я спокойно. — И чтобы больше никогда не приходили без приглашения.
— Но Алиса…
— Алису вы будете видеть, если она сама захочет. И только в присутствии меня или моей мамы. Я не доверяю вам после всего, что было.
— Как ты можешь? — она всплеснула руками. — Я её бабушка!
— Вы её бабушка, которая оскорбляла её мать. Вы думаете, Алиса этого не помнит? Она всё слышала. И она не хочет к вам ехать. Спросите у неё сами, если не верите.
Галина Ивановна повернулась к коридору, будто собиралась позвать внучку. Я остановила её.
— Не надо. Я не позволю вам давить на ребёнка.
Она замерла. Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь. Она выглядела жалко, но я не чувствовала жалости. Только усталость.
— Вы, Галина Ивановна, идите. Идите, воспитывайте своего сыночка сами. Пусть он учится отвечать за свои поступки. А меня оставьте в покое.
Она стояла несколько секунд, потом медленно направилась к выходу. У порога обернулась.
— Ты ещё пожалеешь, — прошептала она. — Ты думаешь, ты такая сильная? А я тебе говорю: одной будет тяжело. И Дима не простит тебе этого.
— Он не простит мне чего? — я усмехнулась. — Того, что я не стала терпеть измену? Того, что не приняла его обратно после того, как его выгнали?
— Он тебя любил, — она говорила уже зло, забыв про слёзы. — А ты…
— Если он меня любил, он бы не ушёл. Всё, Галина Ивановна. Идите. И пирог заберите.
Она посмотрела на контейнер, который остался на столе, потом на меня, потом на дверь.
— Оставь себе. Мне не жалко.
Она вышла в подъезд. Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом.
Из комнаты вышла Алиса. Она была бледная, но глаза у неё были сухие.
— Мам, ты плачешь?
— Нет, дочка. Всё хорошо.
— Я всё слышала, — она подошла и обняла меня. — Бабушка Галина злая. Я не хочу к ней.
— И не надо, — я обняла её в ответ. — Никто тебя не заставит.
— А папа? — она подняла голову. — Папа не злой. Просто глупый.
— Да, — я провела рукой по её волосам. — Просто глупый.
— Мам, а почему ты не простила его?
Я присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Алиса, простить — это не значит вернуть. Я могу простить его за то, что он сделал. Но жить вместе мы больше не будем. Потому что доверие, которое он разрушил, уже не построить заново.
— А если он больше никогда так не сделает?
— Я не знаю, дочка. Я не могу рисковать. И ты не должна жить в доме, где тебя могут снова предать.
Она задумалась, потом кивнула.
— Я поняла. Просто мне жалко папу. Он теперь один.
— Он сам выбрал быть один, когда ушёл от нас.
— А он сможет к нам приходить?
— Он будет приходить к тебе. Каждую субботу, как обещал. И ты всегда можешь ему позвонить.
— Ладно, — она вздохнула. — Мам, а пирог мы съедим?
Я невольно улыбнулась.
— Съедим. Выбросить жалко.
Мы прошли на кухню. Алиса открыла контейнер, понюхала.
— Пахнет вкусно. Бабушка Галина хоть что-то хорошее умеет.
— Она умеет, — согласилась я. — Только вот с людьми у неё сложнее.
Мы сели за стол, я налила чай, отрезала по куску. Алиса ела молча, а я смотрела в окно. Там, где несколько дней назад стоял Дима, теперь никого не было. Только редкие прохожие спешили по своим делам.
Я думала о том, что сказала Галина Ивановна. Про то, что одна будет тяжело. Но я уже не была одна. У меня была Алиса, работа, моя квартира, в которой я чувствовала себя в безопасности. И это было важнее, чем старые обещания, которые уже не стоили ничего.
После ужина я вымыла посуду и заглянула в комнату Алисы. Она уже сидела за уроками, сосредоточенно выводя буквы в тетради.
— Как успехи?
— Нормально. Мам, а ты думаешь, папа найдёт нормальную квартиру?
— Думаю, да. Ему нужно время.
— А ты бы хотела, чтобы он нашёл кого-нибудь?
Я села на край кровати.
— Я хочу, чтобы он был счастлив. Но это уже не моя забота.
— А твоя забота — я, — сказала Алиса, и в её голосе прозвучала такая взрослая нотка, что у меня защипало глаза.
— Да, дочка. Ты — самая главная.
Она улыбнулась и снова взялась за тетрадь. Я вышла из комнаты и закрыла дверь.
На кухне я достала телефон. Было одно сообщение от Димы, отправленное два часа назад: «Мамка приходила к тебе. Я не знал. Прости, если что не так».
Я подумала и ответила: «Была. Всё нормально. Алиса её слушать не стала. В субботу ждём тебя в 12».
Он ответил через минуту: «Спасибо. Я приду».
Я выключила телефон и посмотрела на контейнер с пирогом. Галина Ивановна ушла, оставив его, и в этом было что-то странно трогательное. Она всё ещё не умела просить прощения по-настоящему, но хотя бы попыталась. Этого было недостаточно, но это было что-то.
Я убрала пирог в холодильник и пошла к себе.
Завтра был новый день. Без предательств, без унижений, без слёз. Только я, моя дочь и наша маленькая, но такая надёжная квартира. Я засыпала с этой мыслью, и она согревала меня лучше любого одеяла.