Крем не густел. Наташа взбивала его уже двадцать минут, переключала скорость, добавляла сахарную пудру щепотками — а он стекал с венчика, как вода. Часы на микроволновке показывали без четверти двенадцать. Бисквит стыл на решётке, два коржа, ровненькие — со второй попытки, потому что первые она пережгла и выбросила в мусорное ведро, пока Серёжа не видел.
Серёжа и появился — в трусах, босиком, щурясь от света.
— Наташ, ты серьёзно? Завтра купи в «Тортугалии», мать не отличит.
— Отличит. Она в прошлом году сказала, что покупные торты — это для тех, кому лень.
— Она много чего говорит.
Он постоял, почесал грудь и ушёл обратно. Наташа достала из холодильника сливки — другие, тридцатитрёхпроцентные, за четыреста двадцать рублей пачка, — и начала заново.
Галине Петровне исполнялось шестьдесят восемь. Некруглая дата, необязательная. Серёжа ещё на прошлой неделе сказал: переведу ей деньги, пусть сама себе что-нибудь выберет. Наташа кивнула, а потом подумала: шестьдесят восемь — это ведь последний год до круглого юбилея. Через год будет суета, куча родственников, ресторан. А сейчас можно сделать тёплый, домашний праздник. Для неё. Просто так.
Идея выросла за три дня. Наташа написала Тамаре Евгеньевне и Зое — подругам свекрови, с которыми та каждый вторник ходила в поликлинику на процедуры. Обе обрадовались, обещали прийти. Наташа составила меню: язык под хреном, селёдка под шубой, курица с черносливом, два салата, нарезка. И торт — медовик, который Галина Петровна однажды похвалила. «Я вам так скажу, — сказала тогда свекровь, пробуя Наташин кусок на каком-то семейном обеде, — медовик у тебя приличный. Не как у моей мамы, конечно, но приличный».
Наташа потратила на продукты четыре с лишним тысячи — из тех денег, которые откладывала себе на весенние сапоги. Ещё тысячу — на шарики и гирлянду с надписью «С днём рождения». Серёжа, увидев шарики, поднял бровь.
— Мам у нас не пять лет.
— Это для настроения. Праздник должен быть праздником.
Серёжа пожал плечами. Он привык не спорить о вещах, которые не понимал.
Утро субботы. Наташа встала в семь — доделать салаты, расставить тарелки, протереть бокалы. Серёжа надувал шарики, ворчал, что от гелия голова кружится, хотя гелия в них не было — обычные, ртом. Их двухкомнатная квартира в Бутове, маленькая, с проходной кухней, стала похожа на детский утренник: розовые, белые, серебряные шары под потолком, гирлянда над дверью в комнату, на столе — скатерть, которую Наташа купила специально.
Галина Петровна приехала к двум. Вошла, остановилась в прихожей, оглядела шарики.
— Это что — мне?
— Вам, — Наташа улыбнулась. — С днём рождения, Галина Петровна.
Свекровь помолчала. Потом сказала:
— Ну что ж. Нарядно.
Это в её словаре означало одобрение. Наташа перевела дух.
Тамара Евгеньевна и Зоя пришли вместе, с цветами. Тамара, маленькая, громкая, с ходу захлопала в ладоши:
— Галка, ты смотри, как невестка расстаралась! Мне бы такую.
Галина Петровна кивнула — сдержанно, но Наташа видела, что ей приятно. За столом свекровь ела с аппетитом, дважды попросила добавки курицы, а когда Наташа вынесла медовик, настоящий, трёхслойный, с надписью кремом «Галине Петровне с любовью», — Галина Петровна заморгала часто-часто и сказала:
— Ну надо же. Красивый.
Зоя сфотографировала торт на телефон. Тамара подняла бокал с компотом и сказала тост — длинный, со слезой, про то, что Галка заслуживает всего лучшего. Серёжа сидел рядом с матерью, подкладывал ей салат, и Наташа думала — вот, вот ради чего. Ради этих двух часов за столом, ради того, как свекровь сидит в центре, и вокруг неё люди, которые пришли для неё.
Гости разошлись к семи. Галина Петровна задержалась, помогла убрать со стола — молча, деловито, как привыкла. У двери обернулась:
— Спасибо, Наташа. Всё было хорошо. Я вам так скажу — не ожидала.
Наташа обняла её. Свекровь обняла в ответ — быстро, неловко, как человек, который не привык к объятиям.
Серёжа уснул в десять — вырубился прямо перед телевизором, с пультом в руке. Наташа осторожно вытащила пульт, выключила звук, пошла на кухню. Гора посуды ждала своей очереди; посудомойка у них была маленькая, на четыре комплекта, и половину всё равно приходилось мыть руками.
Она домывала последнюю салатницу, когда телефон на столе загорелся. Сообщение в мессенджере от Галины Петровны. Голосовое. В начале первого ночи.
Наташа вытерла руки полотенцем, взяла телефон. Нажала.
Голос свекрови — усталый, кислый, совсем не тот, каким она говорила «спасибо» четыре часа назад:
«Тамар, ну ты сама видела. Устроили мне цирк. Шарики, как на детском утреннике. Салатики из «Пятёрочки». Я сижу, а мне стыдно — Зоя смотрит, ты смотришь, а у меня стол как на поминках, только шариков понавесили. Я вам так скажу: лучше бы деньгами дали, а не позорили меня этим цирком. Серёжа, видно, совсем не при делах, всё Наташа решает. Ну а та, конечно, сэкономила — зачем на свекровь тратиться, правильно?»
Тридцать восемь секунд. Наташа стояла с телефоном, мокрой рукой прижимая его к уху. Прослушала ещё раз. Голос тот же — ровный, привычно-назидательный.
Сообщение было отправлено не ей. Номер Наташи и номер Тамары стояли рядом в списке недавних. Ошибка. Обыкновенная, стариковская ошибка с телефоном.
Наташа поставила салатницу в сушилку. Повесила полотенце на крючок. Села на табурет.
Продукты она покупала не в «Пятёрочке». Она ездила в «Мираторг» и на рынок — за языком, за хорошей сметаной. Курицу взяла фермерскую, переплатила вдвое. Торт пекла два вечера, потому что первый бисквит не получился. Белая скатерть стоила девятьсот рублей.
Из спальни доносился храп Серёжи. Наташа посмотрела в тёмный коридор и не встала.
Утром Серёжа собирал сумку. Командировка в Тулу, три дня — монтаж оборудования на заводе. Он работал инженером в компании, которая ставила вентиляционные системы, и весной заказов всегда было больше обычного.
— Ты чего хмурая? — спросил он, застёгивая молнию.
— Не выспалась.
— Посуду бы оставила на утро.
— Да ладно.
Он чмокнул её в висок, подхватил сумку и ушёл. Дверь хлопнула. Наташа стояла в прихожей и думала: сказать ему? Позвонить, пока он в такси? Переслать голосовое?
Не позвонила.
Вместо этого она прослушала сообщение ещё раз. При дневном свете, на трезвую голову, оно звучало даже хуже. Не злоба — равнодушная убеждённость. Галина Петровна не жаловалась — она констатировала. Как погоду. Наташа для неё была не невесткой, которая старалась, а обслуживающим персоналом, который плохо справился.
Наташа удалила голосовое.
Два дня она жила в странной тишине. Ходила на работу — она была бухгалтером в строительной фирме, сезон отчётов, бумаги, таблицы — и к вечеру почти забывала. Но ночью голос возвращался: «Лучше бы деньгами дали».
На третий день позвонила мама.
Людмила Фёдоровна начала издалека — как здоровье, как Серёжа, как на работе. Потом замолчала.
— Наташенька, мне тут Галина Петровна звонила.
— Что сказала?
— Ну, она так это, обиняками, знаешь. Что день рождения прошёл скромно. Что ты старалась, конечно, но — мама запнулась. — Она сказала, что мы с папой ничего не подарили. И что это, мягко говоря, некрасиво.
Наташа закрыла глаза.
Они с папой не подарили — это правда. Отец лежал после операции на колене, мама ездила к нему в больницу каждый день, автобусом через весь Подольск. Наташа ей сказала: мам, не думай об этом, я от всех нас подарю. И подарила — набор хорошей косметики, «Либридерм», который свекровь как-то хвалила. Две тысячи триста рублей.
— Мам, ты ни в чём не виновата.
— Я понимаю, но она так говорила, как будто мы должны были. Может, правда надо было хоть открытку отправить?
Голос у мамы был виноватый, тонкий. Людмила Фёдоровна всю жизнь боялась кого-нибудь обидеть. Тридцать лет на почте, привыкла ко всем быть вежливой. И тут — чужая женщина позвонила ей и назначила виноватой. А мама приняла.
— Мам. Послушай меня. Папа в больнице. Тебе не до подарков. Галина Петровна это знает.
— Она сказала, что больница — не причина.
Наташа представила, как Галина Петровна набирает мамин номер — специально, целенаправленно, чтобы высказать. Не ей, Наташе, не Серёже — а шестидесятипятилетней женщине, которая ничем перед ней не провинилась.
— Мам, забудь. Это не твоя проблема. Я разберусь.
Она не разобралась.
Серёжа вернулся из Тулы в четверг. Привёз тульский пряник — классический, в красивой коробке, положил на стол: «Это тебе, героиня банкетов». Улыбнулся. Позвонил матери, двадцать минут говорил, смеялся — и Наташа слышала из кухни:
— Мам, ну Наташка же для тебя старалась. Ты ей скажи спасибо ещё раз, ладно?
И голос свекрови в трубке — далёкий, бодрый:
— Конечно, конечно, Серёженька. Всё было чудесно.
Наташа резала пряник. Нож вошёл в плотное тесто, разделил надпись «Тула» пополам.
Она могла прямо сейчас подойти и сказать: послушай, что твоя мать говорит за глаза. Можно рассказать про маму. Про то, как Галина Петровна позвонила пожилой женщине, у которой муж после операции, и обвинила её в скупости.
Серёжа положил трубку, зашёл на кухню.
— Мать довольна. Говорит, подруги до сих пор обсуждают. Тамара, кажется, хочет такой же день рождения себе.
— Хорошо, — сказала Наташа.
— Ты какая-то тихая.
— Устала. Отчёты.
Он обнял её сзади, уткнулся носом в шею. Тёплый, родной, ничего не подозревающий. Наташа погладила его по руке и подумала: если скажу — он расстроится. Полезет разбираться, позвонит матери, та будет отпираться или, хуже того, обвинит Наташу в том, что та подслушала. Серёжа окажется между ними. Он не умеет выбирать стороны. Он будет мучиться, и никому от этого не станет лучше.
Наташа промолчала.
Через неделю Галина Петровна позвонила сама. Как ни в чём не бывало — голос ровный, деловой:
— Наташа, у меня к тебе просьба. Мне надо в поликлинику на Каширку, а записаться через этот ваш интернет я не умею. Запишешь?
— Конечно, Галина Петровна. Продиктуйте полис.
Свекровь диктовала цифры, а Наташа вбивала их на сайте mos.ru и думала: вот так. Ты назвала мой праздник цирком, ты позвонила моей маме и расстроила её, и ты звонишь мне, как будто ничего не было. Потому что для тебя ничего и не было. Ты сказала то, что думаешь, привычным голосом, привычной подруге. Я просто не должна была этого слышать.
— Записала на среду, на десять тридцать. К терапевту.
— Спасибо, Наташа. Ты у нас незаменимая.
Наташа нажала «отбой» и долго смотрела на экран. Незаменимая. Удобная, послушная, незаменимая.
Месяцы шли. Наташа не устраивала разбирательств, не холодела, не вычёркивала свекровь из жизни. Она просто перестала стараться. Не за один день — постепенно, незаметно для всех, кроме неё самой.
На Восьмое марта она не позвонила Галине Петровне первой — написала сообщение. Короткое, с готовой открыткой из интернета. Свекровь не заметила или сделала вид.
Серёже на день рождения матери Наташа сказала:
— Давай в этот раз ты решишь, как отметим. Это же твоя мама.
Он удивился, но согласился. Заказал столик в кафе рядом с домом свекрови — недорогое, с бизнес-ланчами и пластиковыми цветами на столах.
— Может, хоть торт домашний? — спросил он.
— Закажи в «Тортугалии». Твоя мама сама говорила, что покупные ничуть не хуже.
Серёжа посмотрел на неё — долго, внимательно. Но спрашивать не стал.
Девятнадцатое апреля. Кафе «Берёзка» на улице Академика Королёва.
Столик у стены, четыре стула. Серёжа, Наташа, Галина Петровна. Тамара и Зоя — не позваны; Серёжа просто не подумал.
Торт из «Тортугалии» — «Наполеон», стандартный, в прозрачной коробке. Серёжа положил рядом конверт. Пять тысяч рублей — они обсудили сумму заранее.
— С днём рождения, мам, — сказал Серёжа, обнял.
— С днём рождения, Галина Петровна, — сказала Наташа. Улыбнулась — вежливо, ровно.
Свекровь села. Оглядела стол. Меню в папке, салфетки в стакане, торт в коробке. Конверт.
— Спасибо, — сказала она. Взяла конверт, заглянула внутрь, убрала в сумку.
Заказали. Галина Петровна выбрала котлету по-киевски и салат «Цезарь». Ела молча. Серёжа пытался разговаривать — про работу, про соседей, про ремонт у себя в подъезде. Свекровь отвечала односложно.
— А Тамара с Зоей? — вдруг спросила она.
— Мы не звали, — ответил Серёжа. — Решили в узком кругу.
Галина Петровна кивнула. Положила вилку на край тарелки.
— В прошлом году было как-то, ну, душевнее. Помнишь, Наташа, ты тот торт пекла? Медовик, кажется?
Наташа отпила кофе.
— Помню, Галина Петровна. Но вы же сами говорили — лучше деньгами.
Повисла тишина. Серёжа посмотрел на Наташу, потом на мать. Галина Петровна подняла на Наташу глаза — быстро, колюче — и тут же опустила.
— Я такого не говорила.
— Значит, мне показалось, — сказала Наташа. Спокойно, без нажима. — Ещё кофе?
Серёжа открыл рот — и закрыл. Он не понял, что произошло, но почувствовал: между этими двумя женщинами что-то натянулось, и он стоит ровно посередине.
Галина Петровна доела котлету. Торт резали там же, за столом — официантка принесла одноразовые тарелки. Магазинный «Наполеон», приторный, с белым кремом, прилипающим к нёбу. Свекровь съела кусок до конца.
Через час Наташа встала.
— Галина Петровна, нам пора. Серёжа вас отвезёт.
— Я на метро. Не надо.
— Мам, я отвезу, — сказал Серёжа.
— Не надо.
Она встала, застегнула пальто. Посмотрела на Наташу — секунду, не больше. В этом взгляде было что-то похожее на растерянность, но Наташа не была уверена. С Галиной Петровной никогда нельзя было знать наверняка.
— Спасибо за обед, — сказала свекровь. Развернулась и пошла к выходу.
Серёжа засуетился — куртка, счёт, чаевые. Наташа собрала со стола одноразовые тарелки: свою, Серёжину, свекровину. Сложила одну в другую, бумажные салфетки сверху. Подняла коробку из-под торта — пустую, с крошками на дне — и понесла к мусорному баку у входа. Крышка бака откинулась с железным стуком.