В феврале 1917 года в России разразился кризис снабжения. Война, дефицит продовольствия и амуниции, суровые погодные условия довели положение городов до крайней степени напряжения.
«Пути сообщения в полном расстройстве, что крайне осложнило экономическое и военное положение. Вследствие заносов под снегом стояло 60 000 вагонов с топливом, продовольствием и фуражом», – вспоминал позже Александр Протопопов, последний министр внутренних дел Российской империи.
Член Государственного совета Александр Гучков был того же мнения. Ещё 4 февраля он утверждал, что «последствия [кризиса] будут очень тяжёлыми: остановка многих заводов, в том числе работающих на оборону, серьёзные продовольственные затруднения, угнетённое состояние духа в широких кругах населения».
Однако кризис снабжения был лишь проявлением кризиса царской власти, наловившимся на меняющуюся социальную структуру стремительно индустриализировавшейся империи. Взрыв гражданской и классовой сознательности переплетался в эти дни с совершенно неконтролируемой яростью.
23 февраля (8 марта по новому стилю) революция грянула – и начали её женщины. Многодневные очереди за хлебом превратились в воинственную толпу, вызвавшую сочувствие всего Петрограда.
Женская демонстрация почти сразу столкнулась с сопротивлением властей. 24 февраля от руки конного городового погибла студентка Е. Ларионова. В последующие дни десятки женщин были ранены или убиты.
За женщинами пошёл весь город. Власти же описывали происходящее с откровенным презрением. Случалось, офицеры кричали рабочим: «За кем вы идёте? Ведь вас ведёт баба!»
В Кронштадте, по словам очевидцев, «роковую роль в жестокостях играли женщины, работницы порта». «Эта слабая часть человеческого рода… своими истерическими и исступлёнными воплями… побуждала мужчин к убийству и расправе там, где они этого и не предполагали делать».
В одном из случаев, «куча разъярённых баб, угорелых от крови и убийства», с воплями «Бей его! Одним меньше будет!» в минуту растерзала «совсем им незнакомого, не сделавшего им ни малейшего зла» офицера.
26 февраля царю докладывали: «Положение серьёзное. В столице – анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришёл в полное расстройство. Растёт общественное недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга».
Власти намеревались использовать армию против протестующих. Однако вскоре выяснилось, что и армия не собирается подчиняться приказам. Нередко солдат превращал в «революционера» один лишь вид голодных женщин, сутками стоящих в очередях за хлебом. Началась стихийная организация рабочих и солдатских советов.
27 февраля Сергей Хабалов, командующий войсками Петроградского округа, рапортовал генералу Алексееву – начальнику штаба Ставки: «Прошу доложить Его Императорскому Величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог. Большинство частей одна за другой изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятежников. Другие части побратались с мятежниками и обратили своё оружие против верных Его Величеству войск».
В тот же день толпа ворвалась в Таврический дворец, где заседала Дума. Часть депутатов, опротестовавших решение властей приостановить её работу, присоединилась к протестующим.
28 февраля в Таврическом дворце начал заседать Совет рабочих депутатов. Начался поиск решений по продовольственным и военным вопросам.
1 марта Совет принял решение о демократизации армии – ещё больше подорвавшее контроль царской власти над ситуацией.
2 марта командующий Северным фронтом Николай Рузский пришёл к Николаю II просить его об отречении. Получив такие же просьбы от всех главнокомандующих армией, царь согласился и подписал присланный ему манифест.
«Кругом измена, трусость и обман!» – так видел происходящее Николай II. Но для русской женщины, терявшей на войне отцов, сыновей и мужей, всё выглядело иначе. Толпа была охвачена эйфорией, вырвав у царя долгожданную свободу.