Декабрь 1994 года выдался морозным и хмурым. На Урале стояла та самая колючая зима, когда снег скрипит под ногами, а металл обжигает руки даже через перчатки. В штабах царила та нервозность, которая бывает только тогда, когда приказ уже написан, но стрелка часов еще не дошла до заветного «Ч».
Уральскому военному округу предстояло в кратчайшие сроки сделать невозможное: подготовить, доукомплектовать и провести боевое слаживание 276-го мотострелкового полка. На карте была Чеченская республика, но тогда, в середине декабря, для нас это было просто географической точкой. 1-й и 2-й батальоны формировали в Екатеринбурге, на базе 34-й дивизии. 3-й — далеко, в Чебаркуле Челябинской области.
Основная тяжесть подготовки перевозки легла на плечи Управления военных сообщений (ВОСО) на Свердловской железной дороге. В те дни время потеряло привычное течение. Шла круглосуточная работа. В войсках — боевое слаживание, у нас — подготовка подвижного состава, расчеты, согласования. Совместно со штабом полка мы скрупулезно, до миллиметра, просчитали всю операцию: последовательность погрузки, размещение каждой единицы техники на платформах, раскладку личного состава по пассажирским вагонам, потребность в вагоне-кухне. На каждой станции погрузки должны были работать оперативные группы. Ждали только одного — сигнала от штаба округа.
Меня, в ту пору начальника отдела воинских перевозок, назначили старшим оперативной группы на станцию Сысерть. Это была одна из ключевых точек. Я много общался с офицерами полка в те дни. Настроение у них было… странное. Боевое, но какое-то легкомысленное, что ли. Сейчас это трудно объяснить, но никто всерьез не верил, что дислокация обернется настоящей мясорубкой. Запомнился разговор с СПНШ (старшим помощником начальника штаба). Он, попыхивая сигаретой, усмехнулся: «Привезем мы их в этот Грозный, покрутимся на площади и обратно. Даже пострелять не дадут». Я тогда промолчал, но в душе что-то екнуло. Как же он ошибался.
На станции Сысерть нас ждала торцевая бетонная площадка — идеальное место для заезда техники. Там был свой маневровый тепловоз, который должен был расставлять подвижной состав под эшелон.
Погрузка началась рано утром 23 декабря. Мороз крепчал. Моя группа была на месте еще затемно, проверяя освещение и готовность путей. Вскоре прибыла «тяжелая артиллерия» — группа офицеров штаба округа во главе с заместителем командующего войсками округа по ПВО. Фамилию его, увы, время стерло из памяти, но визит этот запомнился надолго.
Генерал, пышущий энергией и важностью, с ходу начал учить нас, как правильно грузить эшелон. Он указывал на крепление, на очередность заезда, создавая нервозность и путая карты. И тут в разговор вмешался майор Ксенофонтов. Человек уже в возрасте, с усталым, но цепким взглядом. Он выслушал генерала, а потом спокойно, но твердо сказал:
— Товарищ генерал, вы сколько эшелонов за свою службу погрузили? Десяток? А я — сотни. Не мешайте нам выполнять свои задачи.
Повисла тишина. Генерал побагровел, сверкнул глазами, но возразить не посмел. Разошлись, как в море корабли. Дело пошло своим чередом.
Погрузка шла непрерывно. Техника ревела моторами, матюки смешивались с паром изо рта. И тут вылезла проблема, которая всегда возникает в самый неподходящий момент — переходные мостки. Колесная техника не могла нормально переехать между платформами. Торцевых бортов не было, а штатные мостки, которые мы так рассчитывали использовать, оказались… в конце колонны, на «Урале», который еще только предстояло загнать на платформу. Замкнутый круг.
В этот момент к площадке на своем УАЗике подкатил полковник Евдокимов, заместитель начальника службы ВОСО округа. Ситуация была на грани срыва графика. Мы с ним быстро переглянулись. Решение пришло мгновенно: бросить всё и тащить хотя бы пару мостков сюда.
— Поехали, — сказал Евдокимов.
Мы рванули на его УАЗике к хвосту колонны. Добрались до злополучного «Урала». Я скинул брезент, залез в кузов. Внутри лежали эти самые проклятые, но такие нужные сейчас металлические «языки» — переходные мостки. Я начал скидывать их на землю. Спешка, холод, тяжелый металл…
А дальше — как в замедленной съемке. Делая очередной рывок, я неловко оступился в кузове, потерял равновесие и с грохотом, плашмя, рухнул на укатанный, твердый как бетон, снег.
Звезды перед глазами заплясали ярче новогодней гирлянды. В ушах звон. Лежу, смотрю в низкое декабрьское небо. Евдокимов подбегает, наклоняется:
— Живой?
Я мысленно провел ревизию: руки-ноги вроде слушаются, кости целы. Злость на себя и адреналин подняли меня быстрее, чем я успел испугаться.
— Жив, — сказал я, отряхивая снег. Звезды еще бегали перед глазами, но я чувствовал себя уверенно. Некогда было рассиживаться.
Мы забросили мостки в машину, вернулись на площадку, и процесс пошел. Техника поползла по платформам ровно, без задержек.
Работали как часы. Эшелон был погружен точно в установленный срок. Последняя платформа встала на место, замки сцеплений лязгнули, завершая состав. Полк уходил в Моздок.
Я стоял на краю платформы, провожая глазами уходящие на юг вагоны, в которых ехали эти ребята. Еще сутки назад они шутили про то, что «даже пострелять не дадут». Я смотрел на сцепленные колеса, на холодный рельс, уходящий к горизонту, и думал о том, что это только начало.
Только через несколько лет находясь на лечении в нейрохирургическом отделении ВМА я понял, какие последствия имело тогда это падение. Но все обошлось.