Она стояла у окна и смотрела, как весенний дождь сбивает с вишневых веток первые лепестки. За спиной муж возился с сырниками, на кухне пахло маслом и ванилью.
— Может, поешь? — спросил он, подходя ближе и кладя руку ей на плечо.
Ольга передернулась, будто от прикосновения, сбросила его ладонь и обхватила себя руками. Смотреть на него не хотелось. Хотелось только туда — в мокрое стекло, в серое небо, в пустоту.
— Не хочу. Потом.
Год прошел с того дня, как мамы не стало. Ровно год. Ольге тогда только-только исполнилось двадцать три, и мир, который всегда был надежным и понятным, вдруг рухнул. В ее жизнь входили новые люди, уходили старые, за окном сменялись времена года, а она все никак не могла смириться. Любая мелочь — мамина расческа на трюмо, забытый в шкафу платок, случайная мелодия из чужой машины — выбивала почву из-под ног, и слезы накатывали снова, будто время не имело над ними власти.
В тот год она стала похожа на выцветшую фотографию самой себя. Ей чудилось, что в ванной до сих пор пахнет мамиными духами, и тогда к горлу подкатывала тошнота. «Мама?» — шептала она в пустоту, оглядываясь по сторонам, словно надеялась увидеть тень, силуэт, хоть что-то.
Муж не понимал. И откуда ему было понять? Костя почти не знал ее мать — они познакомились незадолго до того, как все случилось. Он пытался помочь, утешить, но каждое его слово било мимо цели.
— Мама бы не хотела видеть тебя такой, — сказал он в тот вечер, снова подходя к ней сзади.
Ольга резко обернулась. Сказала то, что говорила уже сотню раз, но каждый раз — как в первый:
— Откуда тебе знать, чего она хотела? Ты ее почти не знал! И что изменится через год? Через пять? Через десять? Ее нет! Понимаешь? Нет! И никогда не будет!
Он вышел, осторожно прикрыв дверь, чтобы не хлопнуть. А Ольга осталась одна. Подошла к трюмо, провела пальцем по маминой расческе, по флакону духов, которые никто не выбросил. Слезы текли сами собой, и она даже не пыталась их остановить.
Так и уснула — в кресле, уткнувшись лицом в подушку.
Ей приснилась река. Белая, туманная, без берегов. Из этого тумана медленно проступала тень — мягкая, нестрашная, сотканная из серого света. У тени не было лица, но Ольга знала — это не пугает. Тишина вокруг стала звенящей, и в этой тишине зазвучал голос. Ласковый, высокий, он шел отовсюду и ниоткуда, проникая прямо в сердце.
— Хватит плакать о ней, — сказал голос. Без упрека, без назидания. Только нежность и спокойная, уверенная сила. — Она уже родилась.
Ольга проснулась с мокрыми глазами. Долго лежала, глядя в потолок, перебирая в памяти эти слова: «Она уже родилась». И чем больше времени проходило, тем навязчивее становилась мысль: где? Где она? Кто она?
Ответ пришел через месяц. Снова сон — теперь не туманный, не белый, а яркий, залитый солнечным светом. Детская кроватка с высокими бортами, над ней крутится карусель с пластмассовыми зайцами. В кроватке лежат две девочки. Совершенно одинаковые: одинаковые пухлые щеки, одинаковые светлые пушковые волосики, одинаковые голубые глаза.
Одна спит, причмокивая во сне. А вторая вдруг открывает глаза и смотрит прямо на Ольгу. Смотрит так, будто знает ее. И улыбается. Беззубой, младенческой, но такой теплой улыбкой, что у Ольги перехватывает дыхание.
Девочка начинает сучить ножками, махать ручками, тоненько пищать от восторга.
— Что ты там увидела, маленькая? — в комнату входит женщина, молодая, усталая, с мокрым полотенцем на плече. Она наклоняется к кроватке, заглядывает туда, куда смотрит дочка. — Ничего же нет. Солнечный зайчик, что ли?
Девочка переводит взгляд на мать, потом снова на Ольгу — и заливается счастливым смехом.
Ольга проснулась с сердцем, которое колотилось где-то в горле. С тех пор она ждала этих снов. Не часто — раз в два-три месяца, иногда реже, — но они приходили. И каждый раз девочка была старше.
Вот она уже сидит, вот пытается встать в кроватке, ухватившись за бортик. Заметив Ольгу, она бросает игрушки, тянет ручки и лепечет что-то радостное, понятное только им двоим. Ее сестра иногда тоже смотрит в сторону Ольги, но равнодушно, скользящим взглядом, и тут же отворачивается к погремушкам.
Мать девочек — Ольга узнала, что ее зовут Лена, потому что во сне все разговоры были слышны — частенько ворчит:
— Ну что ты опять в угол смотришь? Там домовой, что ли? Или зайчики? Ох, фантазерка ты моя…
А девочка растет. Вот ей уже год — она делает первые шаги по ковру, смешно расставив руки. Увидев Ольгу, она тут же меняет траекторию и топает прямо на нее, но врезается в шкаф и хнычет. Лена подхватывает дочку на руки:
— Аля! Ну что ты, глупышка, в шкаф полезла? Там же нет никого.
Девочка вертит головой, ищет Ольгу глазами, а Ольга стоит в двух шагах, прижав ладонь ко рту. Аля. В сокращении — так же, как звали маму. Маму звали Аллой, но все домашние называли ее Алей.
Когда девочке исполнилось три, она научилась хитрить. Теперь, заметив Ольгу, она не бежала к ней открыто, а подходила к шкафу, приоткрывала дверцу и забиралась внутрь, в ворох одеял и маминых кофт. И оттуда, из полумрака, смотрела на Ольгу. Смотрела своими огромными серыми глазами — Ольга только сейчас заметила, что глаза у нее не голубые, а именно серые, с теплым карим отливом. Совсем как у мамы.
— Ты опять в шкаф залезла? — Лена заглядывала внутрь. — Сколько раз говорить: не надо там сидеть, пыльно же! А ну вылезай!
Аля послушно вылезала, но перед этим быстро-быстро шептала Ольге:
— Ты приходи. Только тихо. А то мама ругается.
Ольга кивала. Ей казалось, что девочка ее видит и слышит.
Пять лет девочке исполнилось, когда сон пришел тревожный. Ольга выглянула из того же шкафа, но Аля не лезла внутрь, а сидела на ковре, надув губы, и смотрела исподлобья.
— Ты чего? — спросила Ольга шепотом.
— Ты не приходи больше, — буркнула девочка, ковыряя пальцем ворс ковра. — Мама говорит, что я с кем-то разговариваю. А там никого нет. Она говорит, это плохо. Что к доктору поведет, если я не перестану.
У Ольги оборвалось сердце.
— Но ты же меня видишь?
Аля подняла глаза — в них стояли слезы.
— Вижу. Ты добрая. Ты теплая. Но маме не говори, ладно? А то доктор будет уколы делать.
Она встала, подошла к шкафу, быстро приоткрыла дверцу и юркнула внутрь. И оттуда, из темноты, прошептала:
— Я тебя все равно люблю.
Ольга проснулась в три часа ночи. Костя спал рядом, мирно посапывая. За окном шумел ночной город.
Пять лет. Пять лет этих снов. Девочка росла, менялась. А потом сны прекратились.
Ольга многое успела узнать о ней: о том, что она любит мороженое больше вафель, что сестра иногда ябедничает, что папа обещал купить велосипед. Ольга знала про нее все: что она боится грозы, что любит рисовать красками, что тайком кормит дворовую кошку сметаной. И хотя сны больше не приходили, желание увидеть девочку наяву становилось с каждым пустым месяцем все сильнее. Увидеть вживую. Дотронуться. Услышать ее голос не в зыбкой тишине сновидения, а здесь, в настоящем мире.
Однажды, когда девочке должно было исполниться семь, Ольга встала на колени у кровати, сложила руки и прошептала в темноту:
— Господи, если Ты есть, если все это не просто так… дай мне встретить ее. Дай узнать, когда увижу. Дай сердцем понять, что это она. Я ничего больше не прошу. Только это.
Семь лет научили Ольгу терпению. Она жила обычной жизнью — работала, встречалась с подругами, иногда ссорилась с Костей и мирилась. Девочка Аля росла где-то там, в неведомой Ольге реальности, и этого было достаточно. Почти достаточно.
В начале июля Костя предложил:
— Съездим на море?
Ольга согласилась сразу. Она любила море — шумное, бескрайнее, пахнущее водорослями и свободой. Собрали сумки, загрузили в машину двух маленьких собачонок — Лорда и Кексика, вечно тявкающих и путающихся под ногами, — и отправились.
Парковка у пляжа была забита. Костя долго кружил, наконец приткнулся на самом краю, под раскидистым деревом. Ольга вылезла из машины, разминая затекшую спину, и открыла заднюю дверь, чтобы достать переноски. Лорд уже скулил и скребся в решетку.
— Сейчас, сейчас, — приговаривала Ольга, откидывая крышку.
Собаки вылетели пулей, завертелись под ногами. Ольга присела на корточки, пытаясь ухватить Кексика за ошейник, как вдруг услышала звонкие детские голоса:
— Ой, смотрите, собачки! Маленькие!
Ольга подняла голову. Рядом, буквально в двух метрах, остановилась белая машина. Из нее выскочили две девчушки — совершенно одинаковые, в одинаковых розовых панамках и одинаковых цветных купальниках. Близняшки.
Девочки подбежали к собакам, присели на корточки и наперебой затараторили. Ольга смотрела на них и пыталась припомнить что-то. Но ничего особенного на ум не приходило. Просто дети. Просто близняшки.
— Лорд, Кексик, — ответила Ольга, улыбнувшись. — Они добрые, можно гладить.
Девочки тут же принялись тискать собачек. Из машины вышли родители — молодая женщина в широкополой шляпе и мужчина с большим пляжным зонтом.
— Девочки, не приставайте к людям! — крикнула женщина.
— Мы не пристаем, мы собак гладим! — отозвалась одна из близняшек, та, что была посмелее.
Костя вышел из-за машины с сумкой через плечо, улыбнулся:
— Ничего страшного.
— Вы надолго? — спросила женщина. — Мы тут на весь день.
— Давайте на пляже встретимся! — вдруг предложила смелая девочка. — Вы где сядете?
— Не знаем, — ответил Костя. — Пляж большой.
— Найдем! — уверенно заявила девочка. — Я запомнила ваш зонтик.
— Хорошо, — засмеялась Ольга. — Тогда до встречи.
Пляж был огромный. Они прошли довольно далеко от входа, туда, где народу поменьше, расстелили покрывало, воткнули зонт. Ольга почти забыла про близняшек, но через час услышала за спиной знакомый голосок:
— Здрасьте! А мы вас нашли!
Она обернулась. На краю покрывала стояли две девочки в розовых панамках, чуть запыхавшиеся, раскрасневшиеся от бега по горячему песку. Смелая улыбалась во весь рот. Вторая, более застенчивая, переминалась с ноги на ногу и косилась на собак.
— Вы серьезно нас искали? — удивился Костя. — Весь пляж прошли?
— Ага! — кивнула смелая. — Можно у вас посидеть? У наших там взрослые разговаривают, а нам скучно. А у вас собачки.
— А мама с папой не будут волноваться? — спросила Ольга.
— Не, они рядом, вон там, — махнула рукой девочка.
Вторая девочка все молчала, но смотрела на Ольгу. Смотрела пристально, чуть склонив голову набок, будто пыталась что-то вспомнить. Ольга поймала этот взгляд и замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто.
— Ну садитесь, раз пришли, — Костя подвинулся. — Как вас зовут?
— Я Лиза, — бойко ответила смелая и ткнула пальцем в сестру. — А это Алина. Мы ее Алей зовем.
Ольга почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Вы голодные? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У нас попкорн есть.
— Да!
— А вы откуда приехали? — спросил Костя.
— Из Москвы, — ответила Лиза с гордостью. — А вы?
— А мы почти местные, — Костя кивнул в сторону. — Там живем, в трех часах.
— У вас море есть всегда, — мечтательно протянула Аля. — А у нас нет. Я так люблю море. Мы только летом приезжаем.
Она говорила и не сводила глаз с Ольги. И Ольга смотрела на нее — на этот знакомый разрез глаз, на ямочку на подбородке, на то, как она склоняет голову к плечу, когда слушает. Мама так делала. Всегда. Ольга почувствовала, как по щеке покатилась слеза, и быстро отвернулась.
— А вы зачем собачек взяли? — спросила Лиза.
Костя что-то отвечал, но Ольга не слышала. Она смотрела на Алю, которая вдруг пододвинулась ближе и прильнула к ее плечу.
— Можно я тут посижу? — тихо спросила девочка. — А то солнце глаза слепит.
Ольга кивнула. Аля прижалась к ней теплым, влажным от жары плечом. Ольга чувствовала, как бьется ее маленькое сердечко. Бьется вновь, побеждая законы жизни и смерти.
— А у вас есть дети? — спросила Аля, подняв голову.
— Нет, — выдохнула Ольга. — Нет пока.
— А почему? — Аля наморщила лоб. — Вы же уже большая. И добрая. У вас должны быть дети.
Ольга улыбнулась сквозь слезы:
— Наверное, еще будут.
— Хорошо, — серьезно кивнула Аля и снова прижалась к ее плечу. — Вы их любите сильно-сильно, ладно? Как моя мама меня.
— Обязательно, — прошептала Ольга, гладя девочку по светлым волосам. — Обязательно буду любить.
Лиза тем временем носилась вдоль кромки воды, поднимая тучи брызг. Костя лениво переворачивался с боку на бок.
— А что ты любишь? — спросила Ольга тихо. — Кроме моря.
— Мороженое люблю, — задумалась Аля. — И рисовать. И чтобы мне читали на ночь. Мама читает, а папа иногда. А бабушка сказки рассказывает, свои. И я тоже сказки придумываю.
— Про что?
— Про всякое. Про девочку, которая потерялась и искала дом. А потом нашла, но не тот, который потеряла, а новый. И ей было так хорошо в этом новом, что со временем она забыла о старом, где было еще лучше.
Аля помолчала, потом подняла голову и серьезно посмотрела на Ольгу:
— Я скоро вырасту и совсем все забуду.
— Что забудешь? — у Ольги перехватило горло.
— Не знаю, — Аля замялась. — Что-то важное. Мне кажется, я вас где-то видела. Давно. Очень-очень давно. Будто во сне.
Ольга молчала, боясь расплакаться. Она только крепче прижала девочку к себе и поцеловала в макушку. От волос пахло солнцем и морем.
— Аля! Лиза! — донесся откуда-то издалека женский голос.
Девочка вздрогнула, напряглась.
— Это нас мама зовет, — вздохнула она, но не сдвинулась с места.
— Аля! — голос приближался.
По пляжу, щурясь от солнца, шла та самая женщина в широкополой шляпе. Увидев девочек, она ускорила шаг.
— Девочки, мы уже уезжаем! Папа машину подогнал! Бегом!
— Ма-ам, ну еще чуть-чуть! — заныла подбежавшая Лиза.
— В другой раз, — женщина была непреклонна.
Аля медленно поднялась с покрывала. Посмотрела на Ольгу снизу вверх, и в ее глазах стояла такая тоска, что Ольга едва сдержалась, чтобы не схватить ее и не прижать к себе навсегда.
— Спасибо вам, — вежливо сказала Лиза, дергая сестру за руку. — Пока!
— Пока, девочки, — Костя помахал рукой.
Аля не двигалась. Она стояла и смотрела на Ольгу, и та видела, как дрожат ее губы.
— Ну же, Аля, — мама взяла ее за руку. — Скажи до свидания.
Аля шагнула ближе к Ольге, приподнялась на цыпочки и вдруг обхватила ее за шею худенькими руками. Прижалась на секунду, потом отстранилась и сказала тихо, но твердо:
— Я так не хочу уходить от тебя.
Ольга чувствовала, как мир вокруг покачнулся. В этом «тебя» не было чужой тети, случайной знакомой на пляже. В нем было что-то такое, что связывало их крепче любых уз.
— Я тоже, — прошептала Ольга. — Я тоже не хочу, чтобы ты уходила.
Аля отпустила ее, сделала шаг, другой, потом обернулась и улыбнулась — светло, открыто, обещающе. И побежала за сестрой и мамой, то и дело оглядываясь, пока не скрылась за песчаным холмом.
Ольга долго сидела неподвижно, глядя на пустой горизонт. По щекам текли слезы, но впервые за семь лет это были не слезы потери.
— Это она, — сказала Ольга вслух. — Та девочка. Аля. Это моя мама.
Костя завозился, сел рядом, обнял за плечи.
— Я знаю, — сказал он просто.
Ольга повернула к нему мокрое лицо:
— Знаешь?
— Я смотрел на вас, — Костя пожал плечами. — Вы выглядели как люди, которые всегда знали друг друга. С первого взгляда. А потом она сказала «от тебя», а не «от вас». И я понял.
Ольга уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась — громко, навзрыд, освобождаясь от семи лет боли, семи лет ожидания, семи лет надежды. Костя гладил ее по голове и молчал.
Вечером, лежа в гостиничном номере под шум прибоя, Ольга смотрела в потолок и улыбалась.
— Спасибо, — прошептала она в темноту.
Она не знала точно, кому благодарна — Богу, судьбе или тому неведомому, что управляет жизнями и снами. Но внутри разливалось тепло, которого она не чувствовала уже много лет.