— Опять доставку заказала? — голос свекрови прозвучал так, будто я не пакеты с продуктами в коридор занесла, а труп спрятала. — У Олега спина больная, он на заводе в две смены пашет, а барыня даже суп сварить не может. Всё деньги транжиришь.
Я молча разулась, поставила тяжелые пакеты на пол. Внутри звякнуло стекло — бутылка оливкового масла ударилась о банку с горошком. Спина у меня, кстати, тоже болела. Восемь часов за монитором — это не мешки ворочать, конечно, но позвоночник к вечеру просто ссыпался в трусы.
— Ангелина Юрьевна, это продукты на неделю, — спокойно ответила я, проходя на кухню. — И суп я сварю. Завтра. Сегодня пельмени.
— Пельмени! — всплеснула руками она. — Магазинные! Отрава! Я вот Олежке в детстве сама лепила, ночами не спала...
Я вздохнула и включила чайник. Ангелина Юрьевна гостила у нас уже четвёртый день. Приехала «зубы лечить» — у нас в городе стоматология лучше, чем в её райцентре. Жила она в гостиной на диване, смотрела сериалы на полной громкости и выедала мне мозг чайной ложечкой.
Конфликт у нас был вялотекущий, но стабильный. Свекровь свято верила в одну простую картину мира: мужчина основной добытчик, а женщина должна быть хранительницей очага. Если женщина сидит дома (а я работаю удалённо, дизайнером), она не работает, то домохозяйка. А если домохозяйка заказывает еду, вызывает клининг или, не дай бог, покупает себе патчи под глаза — она паразитка.
О том, что мой «домашний» заработок превышает зарплату Олега раза в полтора, мы ей не говорили. Муж просил не расстраивать маму.
— Лен, ну она старой закалки, не поймёт, — уговаривал он меня пару лет назад. — Начнёт ещё переживать, что я не мужик, раз жена больше получает. Пусть думает, что бюджет на мне. Тебе жалко, что ли?
Мне было не жалко. До поры до времени.
Пока Ангелина Юрьевна жила у себя в деревне, эта легенда никому не мешала. Мы исправно помогали ей деньгами. Год назад Олег торжественно вручил ей банковскую карту.
— Вот, мам, это тебе на продукты, на лекарства. Чтоб не экономила.
Свекровь прослезилась, расцеловала сына. Карту она, конечно, считала «сыновьей». То, что это была дополнительная карта, привязанная к моему основному счёту (потому что у Олега вечные кредиты за машину и ремонт, и там вечно пусто), — деталь техническая. СМС-оповещения о её тратах приходили мне.
Обычно там были скромные суммы: «Аптека 1200», «Пятёрочка 800». Но в этот приезд маму словно подменили.
Телефон на столе звякнул. Я скосила глаза.
«Списание 4500 р. Л'Этуаль».
Ого. Зубы лечим, так?
— Чай будешь? — спросила я, стараясь говорить дружелюбно.
— Не буду я твой чай из пакетиков, пыль дорожная, — отмахнулась она. — Я вот что сказать хотела. Ты Олегу рубашки почему не гладишь? Он вчера в мятой пошёл. Стыдоба! Жена дома сидит, целый день в компьютер пялится, а мужик как сирота.
— Я работала, Ангелина Юрьевна. У меня сдача эскиза.
— Ой, работала она! Картинки рисовать — не у станка стоять. Знаем мы эту работу. Лишь бы ничего не делать. Вон, у Светки невестка тоже «работала», пока муж не выгнал. Теперь полы моет в подъезде.
Я промолчала. Внутри начинала закипать злость, тягучая и горячая, как тот самый суп, который я должна была сварить.
Вечером пришёл Олег. Уставший, серый, руки в масле — на производстве опять аврал. Он чмокнул меня в щёку, обнял маму и рухнул на стул.
— Есть хочу, слона бы съел.
Я поставила перед ним тарелку с пельменями. Хорошими, дорогими пельменями, категории А, между прочим.
Ангелина Юрьевна демонстративно поджала губы.
— Сынок, может, я тебе картошечки пожарю? Быстро, с лучком? А то этим разве наешься... Казенщина.
— Мам, не надо, отличные пельмени, — пробурчал Олег с набитым ртом. — Ленка тоже устала.
— Устала она! — фыркнула свекровь. — От чего? От безделья?
Она села рядом с сыном за стол и завела свою любимую пластинку.
— Олежек, ты посмотри на себя. Осунулся, круги под глазами. Пашешь как вол, света белого не видишь. А деньги куда уходят? В унитаз! Вон, крема́ у неё в ванной стоят — тысячи по три, небось? Доставки эти бесконечные. Ты ж не миллионер, сынок!
Олег поморщился.
— Мам, хватит. У нас всё нормально с деньгами.
— Нормально? Да ты в одной куртке третий год ходишь! А она себе на прошлой неделе сапоги купила. Я видела коробку в коридоре!
Я замерла с чашкой в руке. Сапоги я купила себе с большого заказа.
— Ангелина Юрьевна, — тихо сказала я. — Давайте не будем считать чужие деньги.
— Чужие?! — она аж подпрыгнула на стуле. — Это деньги моего сына! Я его растила, я ему образование дала, чтоб он достойно жил, а не содержал... нахлебниц!
Олег перестал жевать.
— Мама!
— Что «мама»? Что «мама»? Правду говорю! Ты, Олежек, слепой просто. Любовь глаза застит. А я вижу! Она ж тебя доит! Ты горбатишься, а она сидит, ножкой качает. Устроилась хорошо! Квартира твоя, деньги твои, а она только тратит!
Квартира, к слову, была ипотечная. И первоначальный взнос давали мои родители, продав дачу. Но Ангелина Юрьевна предпочитала об этом не помнить.
— Ангелина Юрьевна, успокойтесь, — мой голос стал ледяным.
Но её уже несло. Видимо, накипело за четыре дня наблюдения за моим «бездельем».
— Не указывай мне в доме моего сына! — взвизгнула она, вскакивая. Лицо пошло красными пятнами. — Бессовестная! Паразитка! Хватит сидеть на шее у сына!
В кухне повисла звенящая тишина. Через минуту Олег медленно положил вилку.
— Мама, перестань. Лена работает и зарабатывает...
— Ой, не смеши меня! — перебила она, махая рукой. — Зарабатывает она... На булавки? А живёте вы на твои! И карту ты мне дал со своих! Я же вижу, как тебе тяжело! А эта... ни стыда, ни совести.
Она повернулась ко мне, глаза горели праведным гневом.
— Ты бы хоть экономила, раз сама ни копейки в дом не несешь! Но нет, мы ж королевы!
Я посмотрела на мужа. Он сидел, обхватив голову руками. Ему было стыдно. Стыдно перед матерью, стыдно передо мной. Он сейчас скажет: «Мам, успокойся», потом мне: «Лен, не обращай внимания». И всё продолжится.
Я медленно встала.
— Я тебя услышала, Ангелина Юрьевна.
— Что ты меня услышала? Что?
— Что я сижу на шее у вашего сына. И что тратить его деньги я не имею права.
Я вышла из кухни. В спину мне неслось что-то про «правда глаза колет» и «сбежала, потому что ответить нечего».
Зашла в спальню, плотно закрыла дверь. Руки дрожали. Не от страха, от обиды. Такой горькой обиды, когда ты делаешь всё, а тебя смешивают с грязью.
Я села на кровать и достала телефон.
Зашла в приложение банка.
Вот он, мой основной счёт. Зарплатный.
А вот привязанные карты.
«Карта 4589 с лимитом 30 000 руб., доступно 18 500 руб. Владелец: Я.»
Я вспомнила СМС из «Л'Этуаль». Вспомнила вчерашнее списание из магазина одежды (кажется, новый халат). Вспомнила, как она сегодня утром демонстративно вылила мой «химозный» смузи в раковину.
«Ты горбатишься, а она сидит...»
Я нажала на шестерёнку настроек карты.
Пункт «Лимиты и ограничения».
Установила расходный лимит: 0 рублей 00 копеек.
Подумала секунду. И нажала кнопку «Заблокировать». Причина: «По инициативе владельца счета».
Телефон мигнул, подтверждая операцию. Карта превратилась в кусок серого пластика.
Из кухни всё ещё доносился бубнёж. Свекровь, видимо, доедала пельмени и попутно доедала мозг Олега. Я выключила свет и легла под одеяло. Спорить не хотелось. Доказывать что-то — тоже. Хотелось справедливости.
Утро началось подозрительно тихо. Олег ушёл на работу рано, стараясь не шуметь. Я встала в девять, налила себе кофе и села за ноут.
В десять на кухню выползла Ангелина Юрьевна. Вид у неё был боевой, но с оттенком снисходительности победителя. Вчерашний скандал она, видимо, считала своей педагогической победой.
— Я в аптеку пойду, — сообщила она в пространство, не глядя на меня. — И в магазин. Куплю нормальных продуктов, борщ сварю. Олегу нужно нормальное питание.
— Хорошо, — не отрываясь от экрана, ответила я.
Она оделась, демонстративно громко хлопнула дверью.
Я глотнула кофе. Ждать оставалось недолго. До ближайшей аптеки минут семь ходьбы. Плюс выбор лекарств, очередь... Минут двадцать.
Звонок раздался через двадцать пять минут. Звонил Олег.
— Лен, тут такое дело... — голос у мужа был растерянный. — Мама звонит, плачет. Говорит, карта не работает. В аптеке опозорилась, очередь собрала, а терминал пишет «отказ».
— Бывает, — спокойно сказала я.
— Она говорит, может, размагнитилась? Или банк что-то напутал? Ты можешь проверить? Там же деньги должны быть, я помню, ещё половина лимита оставалась.
— С картой всё в порядке, Олег. Она не размагнитилась.
Пауза. Долгая, тягучая пауза.
— В смысле? — голос мужа стал серьёзнее. — Лен, ты что, заблокировала её?
— Да.
— Зачем? Она там в аптеке стоит, лекарства нужны...
— Олег, — перебила я. — Твоя мама вчера очень доступно объяснила мне, что я сижу у тебя на шее. Что я паразитка и транжирю твои деньги. Что я не имею права распоряжаться твоим бюджетом.
— Ну Лен, она же погорячилась, ты же знаешь её характер...
— Нет, Олег. Она сказала правду. Если верить её картине мира, то я трачу чужие деньги. Поэтому я решила подкорректировать ситуацию. Я перестала тратить «твои» деньги на её прихоти.
— Лен, это жестоко. Это же мама.
— А мне не жестоко? — я почувствовала, как голос всё-таки дрогнул. — Мне не жестоко слушать в своём собственном доме, что я никто? Олег, эта карта привязана к моему счёту. К МОЕМУ. Туда приходит МОЯ зарплата. Не твоя. Ты свою ипотеку платишь и машину чинишь. А продукты, коммуналка, отпуск и помощь твоей маме — это мои деньги. Те самые, которые я «сидя дома» зарабатываю.
Олег молчал. Он знал это. Просто ему было удобно, что все углы сглажены.
— Она считает, что это твои деньги, — продолжила я. — Хорошо. Пусть так и будет. Вот ты ей свои деньги и переводи. Со своей карты. Прямо сейчас. Сколько там лекарства стоят? Три тысячи? Пять? Переводи.
— У меня до аванса две тысячи осталось, Лен... Ты же знаешь.
— Знаю. А мама твоя не знает. Может, пора рассказать?
В трубке послышался вздох. Тяжелый, мужской вздох человека, которого припёрли к стенке обстоятельствами.
— Я перезвоню, — буркнул он.
Через полчаса вернулась Ангелина Юрьевна. Без лекарств. Без продуктов. И без боевого настроя. Она была красная, растрёпанная и выглядела растерянной.
Она молча прошла в коридор, сняла пальто. Я вышла из комнаты.
— Что-то случилось? — спросила я без ехидства, просто ровно.
Она подняла на меня глаза. В них было недоумение пополам с испугом.
— Олег звонил, — глухо сказала она. — Сказал... Сказал, что банк карту заблокировал. Какую-то проверку. И что денег у него сейчас нет мне переслать.
Она запнулась. Видимо, сын попытался выкрутиться, не выдавая меня, но получилось коряво.
— Сказал, что у него... трудности сейчас. А я думала... Он же говорил...
Она осеклась. Картинка мира, где её успешный сын содержит всех, дала трещину. Если у «успешного сына» нет трёх тысяч на лекарства матери, то кто тогда оплачивал банкет последний год?
Она посмотрела на меня. Внимательно, как будто впервые увидела. На мой ноутбук, который светился в полумраке комнаты. На коробку из-под тех самых сапог в углу.
— Лен, — голос у неё стал скрипучим. — А... А продукты как же?
— Продукты есть, — пожала плечами я. — Пельмени в морозилке. Гречка есть. Картошка. Голодать не будем. А на деликатесы, извините, денег нет. Олег же сказал — трудности.
Она постояла ещё минуту, переваривая. Потом молча ушла в гостиную. Телевизор включать не стала.
Вечером Олег пришёл с работы ещё мрачнее обычного. Принёс пакет с самыми простыми продуктами — хлеб, молоко, десяток яиц. Видимо, занял у кого-то из ребят.
Ужин прошел в тишине. Ангелина Юрьевна не комментировала еду. Она вообще старалась не смотреть в мою сторону.
На следующий день она начала собираться домой.
— Что-то мне тут душно, — пожаловалась она Олегу, складывая вещи. — И дома дела, огород скоро... Поеду я.
Она уехала в обед. Олег повёз её на вокзал.
Когда он вернулся, я сидела на кухне и работала. Он подошёл сзади, положил руки мне на плечи.
— Она всё поняла? — спросила я, не оборачиваясь.
— Думаю, догадывается, — вздохнул муж. — Я ей сказал, что мы с тобой бюджет вместе ведём. И что сейчас основной заработок у тебя, потому что у нас на заводе заказов мало.
— И что она?
— Помолчала. Сказала: «Береги её тогда, раз так».
Я хмыкнула. «Береги её». Не «извинись», не «спасибо». Ну, хоть так.
Я открыла приложение банка. Карта всё ещё висела в списке заблокированных.
— Разблокируешь? — тихо спросил Олег. — Ей там на билет обратный... и вообще.
Я подумала. Вспомнила крик «Дармоедка!». Вспомнила «Л'Этуаль». Вспомнила позор в аптеке, который она пережила.
— Разблокирую, — сказала я. — Но лимит будет пять тысяч в месяц. Жесткий. И никаких «Л'Этуалей». Пусть учится жить по средствам. Твоим средствам, раз уж она считает, что они твои.
Олег уткнулся носом мне в макушку.
— Спасибо. Ты у меня... железная.
— Я не железная, Олег. Я просто умею считать. И деньги, и свои нервные клетки.
Вечером пришло уведомление.
«Пополнение карты 4589: 5000 р.» (это я перевела).
И через час Ангелина Юрьевна уже сбегала в Пятёрочку на 450 р. и аптеку на 800 р.
Никаких лишних трат. Видимо, урок был усвоен.
Я закрыла ноутбук. На кухне было тихо, пахло только моим кофе. Никто не гремел кастрюлями, не учил меня жить и не считал, сколько я просидела за компьютером.
И знаете, это была самая приятная тишина за последние дни. За неё стоило повоевать. Даже если оружием в этой войне стала обычная банковская блокировка.