У нее было красивое, но тяжелое имя — Серафима. И странное детство — без мамы, зато с отцом, который смотрел на нее так, будто она уже сейчас способна на великие дела. Он звал ее Сима. Когда сердился — Серафима Георгиевна. Когда боялся потерять — просто прижимал к себе и молчал.
Георгий, ее отец, был из тех, про кого говорят: «человек-скала». Едва перешагнув тридцатилетний рубеж, он уже имел свою IT-компанию, уважение в профессии и дочь, которая эту скалу методично превращала в щебенку.
Впервые он поседел рано — ему было чуть за тридцать. Сима решила проверить, далеко ли можно уйти от детского сада, пока воспитательница смотрит сериал. Нашли ее через сутки на другом конце города — сидела в чужом подъезде, кормила бездомного котенка котлетой, припрятанной за щекой.
Георгий примчался в отделение милиции, схватил дочь и прижал так, что она пискнула.
— Сима, ты зачем? Зачем ушла?
— Пап, там котик плакал под дверью. Я ему котлету отнесла. Надо ему помочь.
Участковый крякнул, его бывшая жена, забежавшая по звонку, всплеснула руками:
— Намучаешься ты с ней, Жора. Не в тебя пошла.
— А в кого? — усмехнулся он. — В тебя? Ты в ее годы замуж трое суток искала, пока не нашли?
Бывшая обиженно замолчала. А Георгий понял: с этой девочкой он не выспится до пенсии.
В пять лет Сима полетела с балкона. Взяла папин большой зонт, раскрыла и шагнула вниз, как Мэри Поппинс. Зонт, конечно, вывернулся наизнанку. Отделалась вывихом, гипсом и папиной бессонницей на полгода.
В приемном покое он орал так, что медсестры жались по углам:
— Ты что творишь, дурочка?! Жить надоело?!
— Не кричи, — Сима шмыгала носом и смотрела на него огромными глазами. — Я же не разбилась. Просто хотела полетать. Надо было попробовать.
— А если б разбилась?!
Она вместо ответа улыбнулась, и Георгий выдохнул. Злость ушла, остался только страх. И любовь. Огромная, липкая, как июльская смола.
В семь лет она уехала на электричке в соседний город. Хотела увидеть настоящий лес и спасти всех животных. Нашли ее через два дня на вокзале — грязную, голодную, но с ежиком в картонной коробке.
Георгий, трясущимися руками подписывая бумаги в линейном отделе, шипел:
— Сима, какой лес? Там лесопарк за городом! Там белки ручные!
— А мне ежик нужен был, — насупилась она. — У них в лесу холодно. Я его согревала.
— Ежика? В коробке?
— Ну да. Надо было.
Ежика отпустили в лес. Симин характер — нет.
В пятнадцать она чуть не спалила школу. Не со зла, просто решила проверить одну химическую реакцию, про которую прочитала в интернете. Реакция пошла не по плану, вспыхнула штора, приехали пожарные.
Директриса вызвала отца, написала заявление в полицию, химичка пила валерьянку. Симу отправили в медпункт — волосы обгорели, кожа на лбу покраснела, но ожога не было.
Георгий примчался через полчаса. Влетел в кабинет, схватил дочь за плечи, развернул к себе:
— Ты понимаешь, что могло взорваться?! Ты понимаешь, что я каждый раз схожу с ума?!
— Понимаю, — она смотрела спокойно, даже холодно. — Но мне надо было проверить. Я же химию сдавать буду.
— Какую химию?! Ты школу спалила!
— Пап, успокойся. Школа новая, огнеупорная. А реакция, кстати, получилась.
Георгий тогда впервые почувствовал, что она сильнее его. Не характером — упрямством.
В семнадцать она пришла домой с татуировкой на плече и выбритой половиной головы. Георгий поперхнулся чаем.
— Сима, это что за безобразие?
— Самовыражение, пап. Надо было.
— Кому надо?!
— Мне. Я теперь другая.
— Ты — моя дочь! И будешь ходить, как человек!
— Не буду, — отрезала она. — Хочешь принимать такой — принимай. Не хочешь — я уйду.
— К кому? К этому твоему Лёхе из подвала?
— Он не из подвала. Он музыкант. Мы, кстати, уезжаем в тур.
— Куда?!
— По городам. Я — муза. На полгода.
Георгий ударил кулаком по стене. Кулак разбил гипсокартон. Сима даже не моргнула.
— Стену разбил, — спокойно сказала она. — Пап, у тебя проблемы.
— Это у тебя проблемы с головой! Я на тебя жизнь положил! Ночей не спал, когда ты по поездам шлялась! Фирму строил, чтобы у тебя все было!
— Я не просила фирму строить, — голос ее дрогнул. — Я просила, чтобы ты был рядом. А тебя вечно не было.
Она ушла, хлопнув дверью. Георгий долго стоял и смотрел на дыру в стене. Потом сел на пол и закрыл лицо руками.
Вернулась она почти через год. Похудевшая, повзрослевшая, с тонким колечком на пальце. А за ее спиной стоял двухметровый парень с добрыми глазами и соломенными волосами.
— Пап, познакомься. Это Егор. Мой муж.
— А Лёха? — только и смог выдохнуть Георгий.
— Мы расстались через два месяца после отъезда. Он остался в прошлом. А Егор… он случайно встретился. И все понял.
Егор молча протянул руку, пожал крепко, по-мужски. Сказал немногословно:
— Увожу вашу дочь на Урал. У нас там хутор, лошади. Будем там жить.
Георгий смотрел на зятя и впервые за много лет почувствовал: этот удержит. У этого характер железный, но добрый. Такой не сломается.
Не удержал.
Через полгода Сима вернулась одна. Вошла на кухню, села за стол и закрыла лицо руками.
— Что, дочка?
— Не могу я там, пап. Лошади, сено, Егор… Он хороший, самый лучший. А я не знаю, кто я. Там я — не я. Надо было понять. Поняла. Свободна.
— Свободна, — эхом повторил Георгий.
Он купил ей квартиру. Просто сказал: «Пусть будет». Думал, осядет теперь. Найдет дело, успокоится.
Сима продержалась ровно две недели. А потом укатила в Берлин. Искусство, галереи, новая жизнь. «Пап, это мое. Мне там надо!»
Он кивал в трубку и верил.
Фирма развалилась через год. Партнер оказался проходимцем, кредиторы налетели, как коршуны. Георгий остался без всего. А тут еще диабет — болезнь, которую он давно запустил, а в череде проблем и вовсе перестал замечать. Когда его увезли на скорой в коме, в кармане куртки нашли старую фотографию: Сима маленькая, с бантом, смеется. Рядом телефон, вырванный из записной книжки. «Позвоните дочери», — успел прошептать перед тем, как отключиться.
Она прилетела на следующий же день. В ближайшие недели продала все: квартиру, которую он подарил, сбережения, которые копила на берлинскую мастерскую, даже машину. Поселилась в больнице, спала на стуле, кормила отца с ложки, ругалась с врачами, требовала лучшие лекарства.
Он очнулся через месяц. Увидел ее лицо — осунувшееся, серое, с красными глазами — и прохрипел:
— Сима… Ты зачем все продала? Это же твоя жизнь.
Она вдруг расплакалась, уткнулась ему в плечо, зашептала:
— А ты — моя жизнь, дурак старый. Ты не имеешь права умирать. Слышишь? Не смей!
Она тащила его с того света зубами. Не отходила ни на шаг. И вытащила.
А через месяц, когда Сима уже выбивалась из сил, на пороге больницы появился Егор. Двухметровый, бородатый, в дорожной пыли. Гнал две тысячи километров — узнал от Симочкиной подруги, которая только через месяц случайно обмолвилась в разговоре. Вошел в палату, посмотрел на Георгия, на Симу и сказал коротко:
— Собирайтесь. Поедете ко мне.
— Егор, я… — начала Сима.
— Помолчи, — перебил он. — Нагулялась? Все, хватит. Теперь моя очередь. Сказано — надо.
— Кому надо? — спросил Георгий.
— Мне, — Егор усмехнулся в усы. — Ей. Вам. Всем нам надо.
Он просто подхватил их двоих, посадил в машину и уехал. Без лишних разговоров.
Прошло уже два года с тех пор, как они переехали на хутор. Сейчас Георгию за шестьдесят — седой, уставший, но спокойный. Симе уже за тридцать. Она сидит рядом с отцом на крыльце деревянного дома, смотрит, как Егор колет дрова. Солнце садится за Уральские горы, пахнет сеном и свежескошенной травой.
Сима кладет голову ему на плечо.
— Пап, прости меня.
— За что?
— За все. За татуировки, за побеги, за школу, за Берлин… За то, что дура была.
— Сима, — он гладит ее по коротким волосам. — Ты не дура. Ты себя искала. Нашла?
Она молчит, смотрит на Егора, который возится у поленницы.
— Кажется, да.
В доме загорается свет. Егор кричит с крыльца:
— Идите ужинать! Картошка стынет!
— Идем, — отзывается Сима.
Она берет отца под руку, и они медленно идут к дому. За их спинами — вечерние горы, впереди — теплое окно. И больше никуда не надо. Потому что все уже нашли. Друг друга. И себя.