В 2016 году в селе Дубровино Новосибирской области начали один за другим вспыхивать дома. Горели чаще всего те, что расположены недалеко от большого участка с двухэтажным домом, который принадлежит дачникам Виталию и Валентине Быковым. В 2007 году они взяли под опеку 21-летнего Ивана, парня с ментальной инвалидностью из местного ПНИ, работавшего у них в огороде за еду и кров. Спустя семь лет супруги отказались от подопечного, потому что тот стал пить.
Журналистка выяснила, почему именно Ивана в селе считают поджигателем и почему пожары продолжаются уже почти десять лет.
Поздно вечером 9 апреля 2016 года Татьяне из Новосибирска позвонила её знакомая из села Дубровино: горел дом, где с весны до осени жил отец Татьяны 70-летний Пётр. На звонки дочери он не отвечал. В тот день пенсионер впервые приехал в дом с подругой из города — во сне они сгорели заживо.
— Сейчас я бы, наверное, какое-то заявление написала, пошла бы в прокуратуру, а тогда я была в таком состоянии… — рассказывает Татьяна.
Вернуться в Дубровино она решилась только через четыре года после трагедии, участок с остовом отцовского дома продала.
По официальной версии, пожар начался из-за непотушенной сигареты, но жители села считают его первым в череде поджогов, которые совершил Ваня ЛМ — 39-летний мужчина с ментальной инвалидностью, житель местного психоневрологического интерната.
«Худенький, маленький, страшненький»
ЛМ — это прозвище, которое прилипло к Ивану в подростковом возрасте. «Он маленьким сигареты любил только LM. На машине кто подъезжал к интернату — он выбегал и кричал: „LM есть?“», — объясняет Валентина Быкова, бывшая опекунша Ивана.
Ваня родился в Новосибирской области в Каргате — это город примерно в 250 километрах от Дубровино. В Дубровинском ПНИ он оказался в семь лет, в начале 90-х — по крайней мере, так помнит Юлия, которая работала там бухгалтером. Она — одна из пострадавших от поджогов.
Сейчас это отделение Успенского психоневрологического интерната в Новосибирской области.
Интернат — трёхэтажное здание недалеко от берега Оби — стоит почти на самой окраине села на возвышенности, его красную крышу видно издалека. В Дубровино живут около тысячи человек, летом людей больше: приезжают дачники. Многие местные работают в интернате, больше практически негде.
В начале нулевых дети из ПНИ гуляли по селу и за скромную плату, а то и просто за обед или сигареты помогали жителям: те предлагали им полоть грядки, рвать бурьян, колоть дрова. Сейчас это интернат для взрослых, но дубровинцы по-прежнему нанимают оттуда людей для работы по дому и в огороде.
Дееспособные постояльцы могут свободно выходить из ПНИ и передвигаться по селу, недееспособным для этого нужно разрешение от интерната.
Подписывайтесь на канал «Новой вкладки» в Телеграм. Там мы рассказываем о том, как в регионах России живут и люди, и животные, и растения
На улице недалеко от ПНИ встречаю невысокого крепкого парня, которому может быть от 20 до 40 лет — возраст постояльцев интернатов сложно определить на глаз. Его зовут Женя. Он приветливо улыбается, обнажая золотые зубы, останавливается и отпускает ручки тачки, доверху нагруженной сорняками: «Привет! А я здесь помогаю».
Примерно при таких же обстоятельствах в 2001 году дубровинские дачники Виталий и Валентина познакомились с Иваном. Они говорят, что тогда ему было лет 11, но когда мы начинаем считать, оказывается, что 15, просто выглядел он гораздо младше. Самим супругам тогда было за 30.
— Кормили [в интернате] тогда неважно, детям было интересно что-нибудь вкусненькое поесть. И вот они скитались по дворам. Ребятишек принимали, особенно когда картошку надо было копать, — описывает Валентина.
Щуплого темноволосого Ваню она выделила среди остальных детей, потому что его было жалко:
— К нам бегали постарше два паренька, а тут приходит этот мальчик, совсем такой худенький, маленький, страшненький, потому что у него заячья губа и волчья пасть. Весь несчастненький, вечно плачет: потому что посадишь их грядку полоть, ребятишки постарше засунут его туда, где побольше травы — и вот он сядет и ревёт.
Валентина говорит, что за полгода до первой встречи с Ваней у неё умерла мама: «У меня была депрессия, рана на душе, и тут этот ребёнок. У меня мысли, что надо что-то сделать хорошее ради мамы».
Быковы жили в Новосибирске, там у них кафе и своя пекарня, в Дубровино они приезжали только на выходные — и каждый раз их встречал Ваня. Супруги рассказывают, что со временем стали считать мальчика членом семьи, а их сын Денис относился к Ване, как к брату.
«Настолько были великодушны»
В начале нулевых, вспоминает Валентина, Иван в интернате стал себя безобразно вести:
— И началось мучение: нам все звонят, жалуются, как будто мы родители. Нянек он изводил, материл. У нас он никогда себя не проявлял таким образом, и когда нам это всё рассказывали, мы никак не могли взять в толк.
По словам Валентины, они с мужем «настолько были великодушны», что на веранде оставляли ключ, чтобы Ваня в их отсутствие мог зайти в дом поесть. Там же он иногда и ночевал, следил за участком.
— Поначалу всё нормально было. Видел, как он за участочком ухаживал, всё было прополото, вскопано. А потом на него находит, то ли пить начинает. Дурит, одним словом, — вспоминает сосед Быковых Александр.
— Когда трезвый — идеальный парень, — говорит про Ивана Сергей Баженов, сосед из дома напротив. Ему Иван тоже помогал по хозяйству, рубил дрова. — Кормили, деньги давали, как кольщикам платят, и мы ему тоже платили, 2,5 [тысячи рублей], наверное, за машину. Не обижали. Придёт, иногда бесплатно ему картошки дам, лука, масла.
Однажды одна из сотрудниц интерната сказала Валентине, что Ваня отвратительно себя ведёт, и добавила: «Он, наверное, у вас весь погреб обнёс. Как от вас идёт — всегда с двухлитровой банкой варенья».
Иван это услышал и, как считает Валентина, обиделся на «доносчицу» — кинул ей под ноги петарду: «Вот тогда бы нам уже понять, что у него есть наклонность быть мстительным и не по-детски».
По её словам, директор интерната ещё тогда отговаривал приближать Ваню к семье и предлагал «нормального парня найти», но супруги решили, что справятся.
— Думали, запущенный ребёнок, никто с ним не занимался, а мы его натаскаем, и к деревенской жизни он будет вполне способен, будет получать пенсию, — объясняет Валентина.
Пенсию за недееспособных людей получает опекун. Если у человека ограниченная дееспособность, он вправе совершать мелкие бытовые сделки, но получать пенсию, распоряжаться ею и совершать другие сделки он может только с согласия попечителя.
«Зачем нам такой человек там нужен?»
В 2007 году семья взяла 21-летнего Ивана под опеку. Так как на тот момент он был признан недееспособным, опеку можно было оформить и после совершеннолетия. (Сейчас у Ивана ограниченная дееспособность).
В конце нулевых в России только начали появляться пилотные проекты по обучению будущих опекунов. В 2012 году открылась Школа приёмных родителей, но она была рассчитана только на желающих взять в семью ребёнка. Для тех же, кто брал взрослого недееспособного человека, обучение было не предусмотрено.
Как говорит Валентина, на оформление опеки они решились, потому что в интернате сменилось руководство, и новый директор поставил семье ультиматум: «Либо вы его забираете, либо я его сошлю, где Макар телят не пас».
По словам женщины, избавиться от парня в интернате хотели, потому что Иван у всех «уже в зубах навяз», так как пытался отстаивать свои права.
— Санитары-мужчины не могут ему поддать, потому что он орёт: «Я вас всех засажу!». Он уже грамотный, потому что здесь с нами общается: знает, что нельзя, что можно, слышит больше, чем положено. Сын Денис, если его кто-то пнёт, тоже за него заступится, потому что он столько лет с нами, как член семьи. Короче, вырастили на свою голову.
Жизнь с доставкой на дом
Как пермская деревня Маховляне стала местом силы для неизлечимо больных детей
После оформления опеки ничего, кроме юридических аспектов, не изменилось. Быковы приезжали в Дубровино по выходным, а Иван жил в доме постоянно. В городе с семьёй он никогда не жил: в квартиру его брали только при необходимости: например, если надо было переночевать перед приёмом стоматолога.
— Зачем нам такой человек там нужен? У нас что, детей или внуков нет? — прямо объясняет Валентина.
По её словам, Иван выпивал, но первые годы мог держать себя в руках: «Пьянка — это у него врожденное. Мать беременная пила, потому он и родился такой изувеченный».
Тем не менее, супругов всегда ждал чистый дом: «Мы же не совсем дурные — свинью здесь держать», — поясняет Валентина.
— Я приезжаю: стол накрыт, тапочки на входе стоят, и Ваня суетится, ниже травы тише воды. И печку натопит, и баню, — вторит жене Виталий.
Со временем Быковы на своём участке обустроили для Ивана небольшой отдельный дом. Валентина вспоминает, как говорила своему подопечному: «Ваня, вот тебе дом, вот тебе отдельный участок, женись! Если ты не будешь пить, ты великолепно будет жить».
Но жить Иван предпочитал в доме с опекунами. «Ему здесь, понятно, гораздо удобнее, все холодильники — пожалуйста», — усмехается Валентина.
Дом, который они когда-то предоставили Ивану, Валентина и Виталий теперь называют стайкой. Объясняют, что когда тот отказался там жить, они поставили в помещении клетки с кроликами: «А так дом бревенчатый, с печкой, крыша новая металлическая, отдали 25 тысяч, её покрыли».
Возвращение в интернат
Со временем общаться с Иваном, по словам бывших опекунов, становилось всё сложнее ...