– Дим, от тебя пахнет по-другому.
Он снимал ботинки в прихожей. Восемь вечера, вторник. Рубашка — та, которую я не покупала. Светло-серая, приталенная, с закатанными рукавами. Не его стиль — Дима носил поло и свитера. Семь лет — поло и свитера.
– В смысле — по-другому?
– Одеколон. Новый. Я тебе такой не дарила.
Он потёр шею. Машинально — как будто мог стереть запах.
– На работе пробник стоял. Побрызгался.
Пробник. На работе. В рекламном агентстве — пробник одеколона. За двенадцать тысяч, судя по запаху — я потом нашла такой же в «Рив Гош». Двенадцать тысяч — и стоит «пробником» в опенспейсе.
Мне тридцать четыре. Дизайнер. Семь лет замужем за Димой — копирайтером. Мы работаем в одном агентстве, в одном отделе, на одном этаже. Четыре года — за соседними столами. Удобно — вместе на работу, вместе домой, обедаем вместе, в курилку вместе. Коллеги шутили — «сиамские близнецы».
Потом пришла Инга.
Инга Валерьевна. Новый креативный директор. Сорок один год, из Петербурга, портфолио на три экрана. Разведена, детей нет. Высокая, худая, резкая. Красная помада — каждый день, как подпись. Голос — низкий, с хрипотцой.
Первое совещание — июль. Инга обошла стол, познакомилась с каждым. Дошла до Димы.
– Дмитрий? Копирайтер? – она протянула руку.
Дима пожал. Инга задержала — на секунду дольше, чем нужно. И положила вторую руку ему на плечо. Легко, мимоходом.
– Я читала ваши тексты. Сильно. Очень сильно.
Она смотрела на него. Не на меня — на него. Хотя я сидела рядом. В полуметре. Его жена. Его коллега. В полуметре.
Дима покраснел. Сказал «спасибо». Инга пошла дальше.
Руку с плеча убрала не сразу. Провела — от плеча до локтя. Мимоходом. Как будто так и надо.
Я списала на стиль. Руководители бывают тактильные. Обнимают, хлопают по спине, трогают за руку. Инга из Петербурга — может, там так принято. В креативной среде — может, нормально.
Через две недели я перестала списывать.
Касания. Я начала считать — потому что не могла не замечать. Семь-девять раз в день Инга трогала Диму.
Плечо — когда подходила к столу. Рука — когда передавала документ. Спина — когда проходила мимо. Локоть — когда говорила «отлично, Дим». Всегда — Дим. Не Дмитрий. Дим. С первой недели.
Других мужчин она не трогала. Арта — арт-директора — не трогала. Женю — менеджера — не трогала. Костю — аккаунта — не трогала. Только Диму.
В сентябре начались обеды. Раньше мы с Димой ходили в кафе на углу — вдвоём, каждый день. Суп, второе, чай. Сорок минут, болтали, смеялись, отдыхали друг от друга в рабочем режиме.
Инга стала звать Диму на ланч. «Дим, нужно обсудить проект. Пойдём, поедим?» Первый раз — нормально. Рабочий обед. Бывает.
Второй. Третий. Четвёртый.
К октябрю — четыре обеда из пяти с Ингой. Я сидела в кафе одна. С супом и телефоном.
– Дима, почему ты обедаешь с ней каждый день?
– Кать, она начальница. Обсуждаем проекты. Рабочее.
– Четыре раза из пяти — рабочее?
– У нас три больших заказчика. Тексты нужно согласовывать. Ей удобнее за обедом.
Удобнее. Ей — удобнее.
– А мне — неудобно. Я жена. Обедаю одна.
– Кать, не начинай. Она — со всеми так. Тактильная. Общительная. Это её стиль.
Стиль. Плечо. Рука. Спина. Локоть. Четыре обеда. Стиль.
В ноябре я увидела рубашку. Ту самую, светло-серую. Дима пришёл на работу — я уже была за столом. Он повесил куртку, сел. Рубашка — новая. Не из его шкафа.
– Дим, откуда рубашка?
– Купил.
– Когда? Мы же вместе ходим по магазинам.
– Заказал онлайн.
Я проверила историю заказов — его аккаунт, он не менял пароль. Ничего. Ни одной рубашки. Значит — не заказывал.
Через две недели — вторая. Тёмно-синяя, с мелким рисунком. Не его. Не его размер — чуть великовата в плечах. Как будто покупал кто-то, кто не знает его тело. Я знаю — семь лет.
– Дима, кто тебе покупает рубашки?
– Кать, ну хватит. Я сам.
Он тёр переносицу. Его жест — когда врёт или когда стыдно.
Одеколон появился в декабре. Тот самый — за двенадцать тысяч. «Пробник». Я нашла флакон в его ящике на работе. Не пробник — полноразмерный. С подарочной лентой. Развязанной.
Подарок. Кто-то подарил моему мужу одеколон за двенадцать тысяч.
Потом — кожаный блокнот. На его столе. Раньше не было. Тиснение, золотой обрез. Тысячи три-четыре. Потом — книга. Рэй Брэдбери, коллекционное издание. На форзаце — почерк. Круглый, женский. «Диме — от ценителя таланта».
От ценителя. Таланта.
За четыре месяца — одеколон, две рубашки, блокнот, книга. Тысяч на двадцать пять.
И касания. Семь-девять раз в день. Каждый день. Девять месяцев.
В январе меня сняли с проекта. Мы с Димой работали над ребрендингом — большой клиент, банк. Я — визуал, он — тексты. Как всегда. Четыре года — как всегда.
Инга вызвала.
– Катя, я перевожу тебя на другой проект. Ресторанная сеть.
– А банк?
– Банк — Дима и Арт.
– Но мы всегда вместе.
– Конфликт интересов. Вы — пара. Муж и жена в одном проекте — непрофессионально.
Конфликт интересов. Четыре года работали — не было конфликта. Инга пришла — появился.
– А обедать вместе — не конфликт интересов? – спросила я.
Инга посмотрела на меня. Красная помада. Глаза — спокойные, холодные.
– Катя, я обсуждаю рабочие вопросы. С кем обедаю — моё дело.
Меня сняли с проекта. Второй раз — в марте. Третий — в апреле. Каждый раз — с проекта, где был Дима. Каждый раз — «конфликт интересов».
Дима оставался. С Ингой. На совещаниях, на ланчах, на вечерних «доработках». Три раза в неделю он приходил домой в девять-десять. Уставший, но не раздражённый. Скорее — оживлённый.
– Как прошёл день?
– Нормально. Задержались с Ингой, доделывали концепцию.
С Ингой. Доделывали. До десяти вечера. Втроём с Артом? Или вдвоём?
– Арт был?
– Арт ушёл в семь.
Вдвоём. До десяти. В пустом офисе.
– Дима, она шлёт тебе сообщения после десяти вечера.
– Рабочие.
– Голосовые?
– Рабочие голосовые. Ей удобнее надиктовывать.
– В одиннадцать ночи?
– Кать, она в другом часовом поясе головой. Из Питера. Там ритм другой.
Другой ритм. В Питере — на час позже. Значит, в одиннадцать у нас — полночь у неё. Рабочие голосовые — в полночь.
Я открыла его телефон ночью. Не горжусь. Чат с Ингой.
Голосовые — по минуте-две каждое. Я не стала слушать — увидела текстовые. После десяти вечера. По двенадцать-пятнадцать в неделю.
«Дим, ты гений. Серьёзно. Этот текст — шедевр 💫»
«Спасибо, Инга Валерьевна 😊»
«Дим, брось «Валерьевну». Инга. Мы же не чужие 😉»
Не чужие. Подмигивание.
«Дим, мне так хорошо работать с тобой. Ты — мой творческий тандем ❤️»
Творческий тандем. С сердечком.
«Мы с Димой — творческий тандем» — она сказала это на планёрке в марте. При всех. При мне. Рука — на его плече.
Я закрыла телефон. Легла. Потолок. Трещина в углу.
Дима спал. Рубашка — та, тёмно-синяя, великоватая — висела на стуле. Пахла — им и ею. Его одеколоном за двенадцать тысяч и её духами. Смешались.
Семь лет брака. Четыре года за соседними столами. Одна начальница — и всё рухнуло.
Или не рухнуло. Может, ничего не было. Может, тактильная, общительная, творческий тандем. Может, одинокая женщина в сорок один, которой нравится общение с умным мужчиной. Может, рубашки — случайность. Одеколон — пробник. Сердечко — смайлик.
Может.
Корпоратив — конец мая. Ресторан «Верхний этаж», двадцатый этаж, панорамные окна. Сорок человек. Столы, музыка, тосты.
Я надела платье. Чёрное, простое. Каблуки. Серьги — те, что Дима подарил на годовщину. Третью. Серебряные, с аметистом.
Инга пришла в красном. Платье — по фигуре, вырез, открытые плечи. Помада — красная, как всегда. Каблуки выше моих на три сантиметра. Духи — облако. Облако, в которое входишь и не выходишь.
Мы сели за стол. Дима — рядом со мной. Инга — напротив. Но не напротив меня — напротив Димы. Смотрела на него. Через стол, через бокалы, через салат — в него.
Тосты. Генеральный сказал про итоги. Арт — про проекты. Инга встала.
– Я хочу поднять бокал за свою команду. Мы — сильные. И особенно — за Диму. Мой главный талант, мой творческий тандем, мой, – она улыбнулась, – самый ценный кадр.
Мой. Три раза — «мой». При мне. При сорока людях.
Выпили. Поели. Заиграла музыка. Люди вышли танцевать.
Инга подошла к Диме.
– Дим, пойдём.
Не «потанцуем?» — «пойдём». Как будто решение принято.
Дима посмотрел на меня. Я сидела с бокалом. Ничего не сказала. Он встал.
Они вышли на площадку. Медленная музыка. Инга положила руку ему на плечо — потом скользнула на поясницу. Ниже. Не на бедро — на поясницу. Но ниже, чем положено. Ниже, чем коллеге. Ниже, чем начальнице.
Она наклонилась к его уху. Шептала. Он слушал. Не отстранился. Не убрал руку. Не посмотрел на меня.
Я сидела за столом. Одна. С бокалом вина и серебряными серьгами — подарок на третью годовщину.
Слева — Арт, смотрел в телефон. Справа — Женя, болтала с кем-то. Никто не смотрел на меня. Все видели — и никто не смотрел.
Они танцевали вторую песню. Третью. Инга не убирала руку с поясницы. Красная помада — у его уха. Красная, яркая.
Я поставила бокал. Встала. Ноги — ровно. Каблуки — по паркету, уверенно. Внутри горело — но ноги ровно.
Подошла. Положила руку на Ингину руку — ту, которая на пояснице Димы. Сняла. Аккуратно, спокойно. Как снимаешь перчатку.
Инга повернулась. Красная помада. Глаза — удивлённые. Или нет — насторожённые.
Дима замер. Побелел.
Я стояла между ними. Музыка играла — что-то медленное, глупое, про любовь.
– Инга Валерьевна, – голос ровный. Я сама удивилась. – Это мой муж. Семь лет.
– Катя, мы просто –
– Четыре обеда в неделю — вдвоём. Одеколон за двенадцать тысяч — подарок. Рубашки — подарок. Блокнот — подарок. Сообщения после десяти вечера — «мы же не чужие», с подмигиванием. «Мой творческий тандем» — с сердечком. Рука на пояснице — три танца подряд. При его жене.
Музыка продолжала играть. Люди вокруг — замерли. Арт поднял голову от телефона. Женя перестала болтать.
– Если вам нужен мужчина — найдите свободного. Рубашки, одеколон, голосовые в полночь — свободному. А рабочие вопросы — в рабочее время. С открытой дверью. Без сердечек.
Я повернулась к Диме.
– И ты. Семь лет. Серёжки на годовщину — помнишь? Я — помню. А ты носишь одеколон, который подарила другая женщина. Рубашки, которые купила другая женщина. И танцуешь с ней — при мне.
Дима стоял. Руки вдоль тела. Белый.
– Кать, ничего не было.
– Руку она с поясницы на «ничего не было» не кладёт.
Инга выпрямилась. Красная помада — идеальная, ни пятнышка. Глаза — ледяные.
– Катя, ты устраиваешь сцену. На корпоративном мероприятии. Перед коллегами. Это непрофессионально.
– Непрофессионально — трогать чужого мужа семь-девять раз в день. Я считала. Девять месяцев.
Тишина. Музыка — припев, что-то про «не отпускай».
Я развернулась и пошла к столу. Взяла сумку. Пальто. Вышла.
На улице — май. Тепло. Фонари. Двадцатый этаж остался наверху — с музыкой, с красной помадой, с рукой на пояснице.
Я стояла на тротуаре и дышала. Медленно. Считала вдохи — как считала касания. Раз. Два. Три.
Дима вышел через пять минут. Без куртки. Рубашка — та, великоватая. Одеколон.
– Кать.
– Что.
– Зачем при всех?
– А при мне — можно? Девять месяцев — при мне. Каждый день. При мне.
Мы стояли молча. Машины ехали мимо. Фонарь моргал.
Потом пошли домой. Рядом. Молча. Как в первый день после знакомства — только наоборот.
Прошёл месяц.
Инга со мной не разговаривает. Только по рабочим вопросам. Письменно. В копии — HR. Каждое сообщение — сухое, формальное, с «уважением» в конце. Как с чужой.
На планёрках смотрит мимо. Задачи — через Арта. Ни одного касания — ни Диме, ни кому-либо. Руки — на столе. Помада — красная. Но рот — сжатый.
Дима ходит мрачный. Утром — молча. Вечером — молча. Ужинаем — молча. На работе — за соседними столами, как четыре года. Но между столами — стена.
– Кать, ты меня опозорила. При всём агентстве.
– Она тебя девять месяцев лапала. При мне.
– Это её стиль.
– Стиль — это когда всех. А она — только тебя.
Он замолчал. На следующий день — снова молчал.
Одеколон убрал. Флакон — в ящик стола, глубоко. Я видела. Рубашку тёмно-синюю — носит. Светло-серую — нет.
Коллеги разделились. Арт подошёл на следующий день — пожал руку. Молча, крепко. Женя сказала: «Я бы тоже так сделала». Лена из бухгалтерии написала: «Сильно».
Но другие — другое. В курилке: «Устроила цирк». «Ревнивая дура». «Сама карьеру убила». «Инга просто такая — тактильная, питерская, креативная».
Света из HR вызвала на разговор. Тихо, без протокола.
– Катя, корпоратив — не место для выяснения личных отношений.
– А рабочий стол — место для подарков чужому мужу?
Света помолчала. Потом сказала:
– Я передам наверх. Посмотрим.
Посмотрим. Ещё одно «посмотрим».
Инга обедает одна. В кабинете, с контейнером. Дима обедает со мной — в кафе на углу. Суп, второе, чай. Сорок минут. Как раньше. Только молча.
Иногда думаю — может, правда стиль? Тактильная начальница из Питера, креативная среда, творческий тандем. Может, одинокая женщина в сорок один, которая не умеет иначе общаться — только через касания, через рубашки, через «ты гений». Может, ей просто хотелось быть рядом с кем-то тёплым, умным, и она не понимала границ.
А может — понимала. И шла именно к ним. К границам. Моим границам.
Одеколон лежит в ящике. Блокнот — на столе, Дима пишет в нём. Книга — на полке. «Диме — от ценителя таланта».
На серьги с аметистом — на третью годовщину — Дима посмотрел вчера. Долго. Молча. Потом отвернулся.
Может, это правда просто стиль руководства? Тактильная, общительная, питерская? Может, я устроила сцену и похоронила себе карьеру? Или любая жена на моём месте сделала бы то же самое?