— Семья держится исключительно на женском терпении и покорности, Сонечка, а ты из моего сына поломойку сделала, позор-то какой людям в глаза смотреть!
Нина Ивановна стояла посреди прихожей в позе оскорблённой императрицы. В одной руке она сжимала ридикюль, другой трагически указывала вглубь коридора. Там, в гостиной, её драгоценный тридцатилетний Димочка усердно елозил моющим пылесосом по ковру. Димочка был в трениках, вытянутой футболке и выглядел абсолютно счастливым, пока не заметил маминого испепеляющего взгляда.
Соня невозмутимо забрала у свекрови пальто. Спокойно повесила его на плечики. Поправила воротник.
— Ну, Нина Ивановна, мы же не в девятнадцатом веке живём. У нас равноправие. Работаем оба, значит, и быт делим строго пополам. В моей семье командиров нет, есть только партнёры.
Свекровь тогда знатно поперхнулась воздухом. Губы поджала так, что они превратились в тонкую ниточку. Ушла она в тот день рано, отказавшись от пирога, сославшись на внезапную мигрень от «этих ваших современных порядков». Соня тогда только плечами пожала. Наивная. Она думала, что границы выстроены раз и навсегда.
Недооценила. Опытная женщина в лобовую атаку дважды не ходит. Опытная женщина меняет тактику и заходит с флангов.
Наступила осень. Пора жёлтых листьев, затяжных дождей и дачного апокалипсиса.
В один из промозглых вечеров Димочка пришёл с работы не просто грустный. Он пришёл с глазами побитого спаниеля. Долго мялся на кухне. Вздыхал так громко, что у Сони даже кот проснулся и укоризненно посмотрел на хозяина.
— Сонь... Понимаешь, тут такое дело. Мама звонила. Плачет.
— Что случилось? Давление? Врача вызвал?
— Да нет. Помидоры.
Соня отложила нож, которым резала сыр. Помидоры. Самый страшный враг современного горожанина.
— Горят, говорит. Пропадают на корню, — Дима трагически заломил руки, копируя интонации Нины Ивановны. — Урожай в этом году бешеный. А у мамы здоровье уже не то, спина отваливается, давление скачет. Не может она сама всё это переработать. Просит приехать в выходные. Помочь. Сонь, ну пожалей маму, а? Она же старенькая.
Соня прищурилась. Старенькая мама на прошлой неделе на юбилее у подруги отплясывала так, что молодые завидовали. Но ссориться с мужем из-за овощей не хотелось. Женская интуиция, конечно, вопила благим матом о подвохе.
— Хорошо. Я человек жалостливый. Поедем. Но уговор «на берегу», Дима. Я еду именно помогать. Не делать всё за неё, а помогать. Это раз. И два — уборка кухни после всех этих закруток полностью на тебе. Ты же знаешь, что такое томатный сок и лечо? Это брызги до потолка. Согласен?
— Конечно! — радостно выдохнул муж, ещё не понимая, под каким кабальным договором он только что подписался. — Я всё отмою, Сонюшка, ты только с мамой там это... ну, покрути банки.
Субботнее утро на даче встретило их хмурым небом и запахом укропных зонтиков.
Нина Ивановна стояла на крыльце, повязав голову трагическим платочком. Вид имела бледный, страдальческий. За её спиной, на летней кухне, громоздились ОНИ. Ящики. Тазы. Вёдра. Красные, бурые, жёлтые, огромные мясистые «бычьи сердца» и мелкая «сливка». Казалось, помидоры размножались почкованием прямо в тарах.
— Ой, деточки приехали... — простонала свекровь, держась за поясницу. — А я тут еле хожу. Димочка, сынок, иди дров наколи, баньку затопи, мужицкое это дело. А мы с Сонечкой тут потихоньку... как-нибудь...
Дима радостно умчался рубить дрова, подальше от женского царства. Соня надела фартук, закатала рукава.
— Ну что, Нина Ивановна, с чего начнём? Где ваш нож?
— Ох... Давай, невестка, ты пока банки помой. Содой, хорошенечко. Штук пятьдесят для начала. А я овощи переберу.
Банки мылись долго. Вода холодная, руки стынут. Соня тёрла стекло, краем глаза наблюдая за свекровью. Нина Ивановна перебирала помидоры с такой скоростью, словно каждый из них весил килограммов по сто. Кряхтела. Охала.
— Так, банки готовы, — бодро рапортовала Соня. — Давайте резать на лечо.
Начался процесс. Запахло чесноком, уксусом, варёным перцем. Соня шинковала лук, глотая слёзы. Резала сладкий перец. Нина Ивановна стояла рядом, медленно, с расстановкой отрезая попки у томатов.
Потом пошёл в ход томатный сок. Старая советская соковыжималка ревела, как раненый медведь. Брызги летели во все стороны. Красные пятна покрывали стол, стены, фартуки, лица. Летняя кухня медленно, но верно превращалась в место преступления.
Соня крутила ручку мясорубки, пропуская через неё чеснок и острый перец для аджики. Руки уже отваливались. Ноги гудели.
И тут Нина Ивановна решила, что пора. Пора применить коронный приём.
Она картинно схватилась за бок. Выронила нож. Закатила глаза.
— Ох, мамочки мои... Что-то в боку колет. И в спину стреляет. Пойду-ка я в беседку. Посижу на свежем воздухе. Дух переведу. А ты, Сонечка, докрути тут помидорки на сок, ладно? И банки маринадом залей, пока кипяток не остыл. Я мигом. Чайку только попью.
Свекровь, внезапно обретшая лёгкость в походке, посеменила к красивой деревянной беседке. Там у неё стоял пузатый самоварчик, чашки с позолотой, вазочка с сушками. Устроилась поудобнее. Налила заварочки. Вздохнула с наслаждением.
Соня стояла посреди красного безумия. В одной руке наполовину выжатый помидор, в другой — половник. Посмотрела на вёдра, в которых ещё плескалось килограммов двадцать сырья. Посмотрела на беседку, где свекровь уже с хрустом надкусывала сушку.
Соня молча положила помидор на стол. Бросила половник в таз. Стянула с себя перепачканный фартук. Тщательно вымыла руки под рукомойником.
Вышла из летней кухни и целенаправленно направилась к беседке.
Нина Ивановна поперхнулась чаем, увидев, как невестка уверенно садится на лавочку напротив.
— Ты чего это? — подозрительно прищурилась свекровь. — Там же сок закипает. Убежит!
— Ой, Нина Ивановна... — Соня тоже картинно схватилась за спину, точно копируя жест свекрови. — Вы не представляете! Прямо между лопаток как стрельнёт! И ноги гудят. Стоять вообще не могу. Я человек жалостливый, но здоровье-то одно. Вы чай пьёте, и я попью. Мне вон ту чашечку, с цветочками, будьте добры.
И тишина.
Только ветер в яблонях шумит. Нина Ивановна смотрит на Соню. Соня смотрит на Нину Ивановну. Глаза в глаза. Битва титанов.
Свекровь медленно, словно во сне, налила невестке чай. Пододвинула вазочку.
— Угощайся, Сонечка.
— Спасибо, мама, — ласково улыбнулась Соня.
Они сидели пятнадцать минут. Молча хрустели сушками. Из летней кухни доносилось угрожающее бульканье томатного сока.
— Сгорит ведь... — не выдержала Нина Ивановна, ёрзая на лавке.
— Сгорит, — философски кивнула Соня, отхлёбывая горячий чай. — Жалко продукты. Но здоровье-то дороже. Как ваш бок?
— Отпустило вроде... — процедила свекровь сквозь зубы.
— И у меня лопатку отпустило! Чудеса, да и только! — радостно возвестила Соня. — Ну что, пошли вместе докручивать? Вы маринад льёте, я закатываю?
Нина Ивановна встала тяжело, без всякой театральности. Поняла, что бесплатная рабыня сорвалась с крючка. Эксплуатировать не вышло. Придётся пахать самой наравне с молодой.
К семи часам вечера всё было кончено.
Около пятидесяти банок стройными рядами стояли на полу, укутанные старыми одеялами. Сок, лечо, маринованные с чесночком, аджика. Сделано всё было строго по рецептам свекрови и исключительно из её же продуктов. Соня только мыла, резала, крутила и закатывала готовое.
Летняя кухня представляла собой декорации к фильму ужасов. Томатный пол хлюпал под ногами. На плите засохли коричневые корки сбежавшего сока. Кафель на стенах был покрыт красной крапинкой. Столы липли, раковина была забита ошмётками шкурок и семечками.
В главной комнате дачного домика, на мягком диване, раскинув руки, спал Димочка. Он устал. Он наколол целую охапку дров и теперь видел десятый сон.
Нина Ивановна вытерла пот со лба. Окинула взглядом кухню.
— Ну вот и молодцы мы с тобой, Сонечка. Справились. Осталось только тут марафет навести, помыть всё живенько.
Она покосилась на дом, где спал сын. Понизила голос до доверительного шёпота:
— Димочку только не буди. Он на работе так устаёт, бедняжка. Ему отдыхать надо. Не мужское это дело — с тряпкой по полу ползать. Женские руки тут нужны. Ты давай ведро бери.
Соня улыбнулась. Такой широкой, доброй улыбкой, от которой у свекрови почему-то холодок по спине пробежал.
— Что вы, Нина Ивановна. Я чужого не беру. У нас с Димой договор.
Соня развернулась, вошла в дом. Подошла к дивану.
— Дима. Подъём.
Муж всхрапнул, дёрнул ногой и открыл заспанные глаза.
— А? Что? Уже ужинаем?
— Нет, дорогой. Мы с мамой закончили. Помидоры в банках. Теперь твой выход. Кухня ждёт. Губки и тряпки на столе. Ведро в углу.
Димочка сел на диване. Поморгал. Вспомнил своё опрометчивое обещание. Выглянул в окно, увидел масштаб катастрофы на летней кухне и побледнел.
— Сонь... может, завтра?
— Сегодня, Дима. Завтра это всё намертво присохнет. Иди, мама тебе покажет, где швабра.
Нина Ивановна, наблюдавшая эту сцену с порога, задохнулась от возмущения.
— Соня! Как можно! Он же мужчина! Кормилец! Ты заставляешь его отмывать эту грязь?!
— Я никого не заставляю, — ласково ответила невестка. — Он сам вызвался. Правда, милый? Ты же обещал, что быт у нас пополам. Я крутила банки, ты моешь кухню. Иди-иди, вода стынет.
Димочка, понурив голову, поплёлся на кухню. Надел поверх своей футболки розовый мамин фартук. Взял в руки зелёную губку.
Это было зрелище, достойное кисти художника. Здоровый мужик, кряхтя и чертыхаясь, отскребал пригоревший томатный сок от старой советской плиты. Он тёр линолеум, размазывая красные пятна. Он мыл тазы, чертыхаясь от ледяной воды.
Свекровь смотреть на эти мучения своего мальчика не смогла. Сердце материнское не камень. Она схватила вторую тряпку и бросилась ему помогать, бормоча под нос проклятия современным нравам и бессовестным невесткам.
А Соня? Соня пошла в беседку. Налила себе свежего чаю. Взяла сушку. Сидела, смотрела на закат, слушала кряхтение мужа и шуршание тряпок. Отдыхала. Она свою работу выполнила честно.
Зима пришла быстро. Замела дороги, сковала реки льдом.
Как-то в январе Нина Ивановна пригласила молодых на воскресный обед. На столе стояла жареная картошечка, селёдка, и, конечно же, ОНИ. Плоды осеннего дачного подвига.
Свекровь торжественно открыла банку лечо. Выложила в красивую хрустальную салатницу. Открыла томатный сок. Разлила по стаканам.
Сели обедать. Нина Ивановна зачерпнула лечо, положила в рот. Долго жевала. Лицо её становилось всё мрачнее и мрачнее.
— М-да... — протянула она, отодвигая тарелку. — Что-то в этом году заготовки совсем плохие вышли.
— Нормальное лечо, мам, вкусное, — робко подал голос Дима, уплетая за обе щёки.
— Ничего ты не понимаешь! — отрезала мать. — Перец переварился. Лук горчит. А сок? Водянистый какой-то. Эх... Только продукты перевели. И время зря потратили. Говорила же я, что женские руки нужны нормальные, с душой делать надо, а не так, тяп-ляп.
Свекровь бросила выразительный, колючий взгляд на невестку. Ждала оправданий. Ждала, что Соня начнёт спорить, доказывать, обижаться.
Но Соня только бровью повела. Молча проглотила эту шпильку. Взяла кусок хлеба, макнула в подливку от лечо. Ни слова не сказала. Запомнила. Как в блокнотик записала и жирным маркером подчеркнула.
Время течёт незаметно. Зима сменилась весной, весна пролетела ярким мгновением, лето прожарило город до бетонных костей.
И вот, наступила следующая осень.
Сценарий повторялся с пугающей точностью. Тот же промозглый вечер. Тот же звонок телефона. Только на этот раз Нина Ивановна позвонила не сыну, а сразу невестке. Поняла, видимо, кто в доме графики дежурств распределяет.
Соня включила громкую связь, продолжая резать овощи для салата. Дима сидел за столом, листал ленту в телефоне.
— Сонечка, здравствуй, дорогая, — заворковала трубка елейным голосом. — Как у вас дела? Как Димочка?
— Здравствуйте, Нина Ивановна. Всё отлично. Работаем.
— Ой, а у меня беда... — голос свекрови мгновенно перешёл в тональность плакальщицы. — Урожай в этом году — беда просто! Помидоры девать некуда! Ветки ломаются. Красные, спелые. Пропадают, жалко-то как! А у меня спина совсем не гнётся, давление двести на сто. Приезжайте в выходные, а? Поможете старушке. Там дел-то на один денёк. Помоем, порежем, закатаем.
Соня перестала резать. Улыбнулась. Посмотрела на мужа.
Димочка при слове «помидоры» вздрогнул. Телефон в его руках подозрительно дёрнулся. Перед глазами мужа мгновенно пронеслись воспоминания прошлого года. Засохший томатный сок на плите. Красные брызги на потолке. Линолеум, который он оттирал на коленях в розовом фартуке. Ледяная вода.
Дима активно замахал руками, всем своим видом показывая: «Нет! Только не это! Я туда не поеду!»
Соня выдержала театральную паузу.
— Нина Ивановна, — голос невестки звенел неподдельной бодростью и заботой. — Я бы с радостью приехала. Честное слово! Но мы же с вами люди практичные. Вы же помните, как мы зимой ваши заготовки пробовали?
— Ну... помню, — неуверенно ответила трубка.
— Вот! Вы же сами тогда сказали, что в прошлом году заготовки плохие получились. Что перец переварен, сок водянистый.
— Да я просто так сказала, к слову пришлось... — попыталась сдать назад свекровь.
— Нет-нет, что вы! Я критику воспринимаю адекватно. Зачем же ко мне за помощью обращаться, раз я так плохо их делаю? Зачем же хорошие продукты переводить и ваше здоровье тратить?
Трубка задышала тяжело и прерывисто. Возразить на собственные слова было нечем. Капкан захлопнулся идеально, без единой осечки.
— Вы, Нина Ивановна, лучше позовите того, кто их хорошо делает. Соседок там, или подруг своих. У них-то руки золотые, не чета моим. А мы с Димой на выходных в строительный магазин поедем, обои выбирать. Да, милый?
Соня посмотрела на мужа. Дима, у которого нервно дёргался левый глаз от одной мысли о губке и ведре, подорвался со стула. Закивал так интенсивно, что чуть шею не свернул.
— Да, мам! Обои! Нам срочно нужны обои! Никак не можем приехать, извини! — прокричал он в сторону телефона.
В трубке повисла долгая, звенящая тишина. Свекровь переваривала информацию. Поняла, что её же собственным оружием, её же обесцениванием, ударили её по самому больному месту — по бесплатной рабочей силе.
— Ну... как знаете... — сухо, с обидой процедила Нина Ивановна.
Короткие гудки возвестили об окончании помидорной эпопеи.
Соня сбросила звонок. Спокойно взяла нож и продолжила резать огурец.
А где-то на даче, в окружении красных гор спелых томатов, сидела одинокая Нина Ивановна, с тоской осознавая, что в этом году бесплатного цирка с конями не предвидится. Придётся крутить мясорубку самой. И чай в беседке пить тоже в одиночестве.