– Мам, она опять опоздала.
Тимофей стоял в коридоре, длинный, нескладный, руки торчали из рукавов школьной толстовки, и смотрел куда-то мимо меня. Я поставила сумку на тумбочку, стянула шарф. В квартире пахло чужими духами — приторно, сладко, так пахнет только Жанна Аркадьевна. Значит, была. Значит, ушла.
– На сколько опоздала?
– Минут на сорок. Но ушла ровно в шесть, как всегда.
Я посчитала в голове. Занятие полтора часа, минус сорок минут — осталось пятьдесят. Нет, меньше. Пока разделась, пока достала тетрадь.
– То есть занимались минут двадцать?
Он пожал плечами. Чёлка упала на глаза, и он не стал её убирать. Мой сын не жаловался — он констатировал.
Я набрала Жанну. Она ответила на третий гудок, голосом низким, поставленным, как у дикторши из старого телевизора.
– Оксана, я прошу прощения, пробки были чудовищные. Я и сама расстроена, мне так неудобно. Но мы с Тимошей всё компенсируем в следующий раз, я обещаю.
Она всегда так говорила — «Тимоша». Не «Тимофей», не «ваш сын». «Тимоша», тепло и по-домашнему, и от этого мне каждый раз становилось чуть легче. Жанна Аркадьевна умела обезоружить. Крупная, уверенная, она заходила в мою маленькую двушку и заполняла её собой — голосом, духами, размашистыми жестами. Двадцать лет стажа, рекомендации от трёх знакомых, «берёт только пятерых, вам повезло».
Нам повезло. Два года назад я в это верила.
А потом Тимофей тихо сказал, уже перед сном, когда я зашла проверить, выключил ли он свет:
– Мам, она всегда так. Не только сегодня.
Я остановилась в дверях. Хотела спросить — как давно? Но не спросила. Мне не хотелось это знать.
***
Два с половиной тысячи за час. Три раза в неделю. Тридцать тысяч в месяц. Я работаю бухгалтером в строительной фирме, и тридцать тысяч — это больше трети моей зарплаты. Но я платила, потому что ЕГЭ по математике — это институт, а институт — это будущее, а будущее — это единственное, что у нас с Тимофеем осталось после развода.
Вадим ушёл семь лет назад. Алименты платил первые два года, потом перестал, потом вообще уехал в Краснодар. Я не стала судиться. Не потому что простила — потому что сил не было. И я решила: вложу в сына. Всё вложу.
Жанна Аркадьевна пришла по рекомендации маминой подруги. «Чудо, не женщина, — говорила тётя Люда, — мой Костик с тройки на четвёрку вылез за полгода». Я позвонила, Жанна назначила встречу, пришла с папкой, где лежали распечатанные программы подготовки, графики, таблицы. Показала свой диплом, сертификаты каких-то курсов. Говорила много, уверенно, смотрела мне в глаза. Я отдала ей ключ от квартиры — чтобы приходила, когда я ещё на работе. Тимофей и так дома после школы, зачем терять время.
Первые месяцы всё казалось нормальным. Тимофей не жаловался. Жанна присылала мне сообщения после каждого занятия: «Сегодня разобрали тригонометрию, Тимоша молодец, старается». Я читала и выдыхала.
Но в ноябре, через полтора года после начала, я случайно заглянула в его тетрадь. Она лежала на кухонном столе, раскрытая. Я перелистнула — и остановилась. Первые двадцать страниц были исписаны. Дальше — пусто. Чистые листы, ровные, белые, нетронутые. Последняя запись — сентябрь.
Два месяца назад.
Я закрыла тетрадь и положила обратно. Тимофей был в душе. Я стояла на кухне и считала: два с половиной тысячи умножить на три, умножить на четыре. Тридцать тысяч за октябрь. Тридцать за ноябрь. Шестьдесят тысяч за чистые страницы.
Но я опять ничего не сказала. Потому что Жанна на следующий день прислала: «Оксана, мы перешли на устную работу, я даю Тимоше задачи на доске, он решает при мне. Тетрадь не показатель». И я поверила. Снова.
А через неделю Тимофей сел рядом со мной на диван — он редко так делает, обычно уходит к себе — и сказал, глядя в пол:
– Мам, она на занятиях сидит в телефоне. Даёт мне листок с заданиями и уходит на балкон курить. Я решаю сам. Она приходит, ставит галочки и уходит.
Я не сразу ответила. Пальцы сжались на коленях, и я почувствовала, как ногти впились в кожу через ткань домашних штанов.
– Давно?
– Всегда, мам. С самого начала. Просто сначала она хотя бы объясняла что-то, а потом перестала.
Я позвонила Жанне в тот же вечер. Она приехала на следующий день — как обычно, в облаке духов, с большой сумкой, из которой торчали какие-то папки. Я усадила её на кухне. Тимофей ушёл к себе.
– Жанна Аркадьевна, мне нужно поговорить.
– Конечно, Оксана, я вас слушаю.
– Тимофей говорит, что вы не занимаетесь с ним. Что вы сидите в телефоне и уходите курить.
Она не моргнула. Только чуть подалась вперёд, и голос стал ещё ниже, ещё увереннее:
– Оксана, я вам скажу честно. Тимоша — сложный ученик. Он не хочет работать. Я даю задания, он не делает. Я объясняю — он не слушает. Мне приходится применять метод самостоятельной работы, чтобы он хоть что-то делал без моей указки.
– Метод самостоятельной работы?
– Да. Это педагогическая методика. Ребёнок должен уметь решать сам. Я контролирую процесс, но не стою над душой. Это нормально.
Я смотрела на неё и понимала, что она верит в то, что говорит. Или делает вид, что верит. И это было хуже всего — я не могла отличить одно от другого.
– Хорошо, — сказала я. — Давайте так: следующий месяц я буду дома во время занятий.
Жанна улыбнулась. Широко, спокойно.
– Конечно. Пожалуйста.
Но на следующий день написала, что у неё изменилось расписание и она может только в те часы, когда я на работе. Совпадение.
Я попросила Тимофея показать мне тетрадь — всю, с начала. Он принёс. Я села за стол и листала. Двадцать страниц записей, потом пустота, а между ними — три листа, вырванных. Тимофей сказал, что Жанна однажды вырвала их сама: «Там было неправильно, я переделаю». Не переделала.
Семьсот двадцать тысяч рублей. Два года. Двадцать исписанных страниц. Я сидела на кухне и считала. Снова считала, потому что я бухгалтер и считать — это единственное, что я умею делать хорошо. Тридцать тысяч умножить на двадцать четыре месяца. Минус тот первый месяц, когда Жанна действительно старалась — или мне казалось, что старалась. Но я округлила. Семьсот двадцать тысяч. За эти деньги я могла купить Тимофею ноутбук, оплатить курсы при университете, отвезти на море хоть раз за четыре года.
А потом пришли результаты пробного ЕГЭ.
***
Тридцать восемь баллов из ста.
Классная руководительница позвонила мне на работу. Голос у неё был осторожный, как у врача перед плохими новостями.
– Оксана Игоревна, вы видели результаты пробника?
Я не видела. Я открыла электронный дневник прямо на рабочем компьютере, и цифра «38» стояла напротив фамилии моего сына, жирная, красная, как штамп.
– Это очень мало, — сказала классная. — Для поступления нужно минимум шестьдесят, а лучше семьдесят. До экзамена три месяца.
Три месяца. Я положила трубку и откинулась на стуле. Коллеги вокруг стучали по клавишам, шуршали бумагами, кто-то смеялся в коридоре. А я сидела и чувствовала, как внутри что-то каменеет — не обида, не злость, а тяжёлое, тупое понимание, что два года ушли впустую. Не Тимофеевых года — моих. Моих денег, моих вечеров, моей веры.
В тот вечер я сделала то, чего раньше не делала. Я взяла телефон Тимофея. Он не ставил пароль, никогда не ставил, и мне от этого стало ещё горше — мой сын мне доверяет, а я тут роюсь в его переписке.
Но я рылась. И нашла.
Групповой чат. «Ученики Ж.А.» Шесть человек. Тимофей, ещё три мальчика и две девочки. Я читала сообщения и чувствовала, как руки начинают дрожать. «Она опять не пришла». «У меня тоже пробник — сорок два». «Мой папа говорит, что она шарлатанка, но мама не верит». «Она на занятии сериал смотрела, я видел экран». «У меня три месяца пустая тетрадь, мать убьёт, если узнает».
Шесть учеников. По тридцать тысяч в месяц. Сто восемьдесят тысяч. Жанна Аркадьевна зарабатывала сто восемьдесят тысяч в месяц за то, что приходила, садилась в телефон, выходила курить и уходила.
Я заскринила переписку. Каждое сообщение. Потом положила телефон обратно и пошла на кухню. Включила чайник и стояла, пока он не закипел, а потом ещё стояла, потому что не могла двинуться. Пальцы побелели на ручке кружки.
Я набрала Жанну.
– Жанна Аркадьевна, нам нужно встретиться.
– Оксана, я завтра буду в шестнадцать ноль-ноль, как обычно.
– Нет. Сегодня. У меня результаты пробника.
Она помолчала ровно три секунды. Потом сказала:
– Тридцать восемь баллов — это не катастрофа. Многие начинают с такого уровня и к экзамену выходят на шестьдесят.
– За два года? — спросила я. — За два года занятий три раза в неделю он вышел на тридцать восемь?
– Оксана, я повторю то, что говорила раньше: ваш сын не хочет учиться. Я не волшебница. Я могу дать материал, но не могу за него думать.
Я достала тетрадь. Открыла на той странице, где кончались записи.
– Какой материал, Жанна Аркадьевна? Покажите мне. Вот тетрадь. Двадцать страниц за два года. Три вырванных листа. Где материал?
Она замолчала. Но ненадолго.
– Мы работали устно. Я вам объясняла.
– И по телефону вы тоже работали? Устно? Или сериалы смотрели — тоже устно?
Она поняла, что я знаю. Я видела это по её лицу — оно не изменилось, но руки, крупные, с коротким маникюром, легли на стол ладонями вниз, как будто она держала себя на месте.
– Оксана, давайте не будем скандалить. Я профессионал. У меня двадцать лет стажа.
– Я хочу, чтобы вы вернули деньги. Хотя бы часть. Хотя бы за последний год.
Она засмеялась. Не зло — удивлённо, искренне, как будто я попросила невозможное.
– За что? Я приходила. Каждый раз. В любую погоду. Я тратила своё время на вашего сына, и если он не в состоянии усвоить элементарные вещи — это не моя проблема.
Она встала, надела пальто и ушла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. В коридоре остался запах её духов.
Я стояла на кухне с тетрадью в руках. Тридцать восемь баллов. Семьсот двадцать тысяч. Три месяца до экзамена. А Тимофей сидел в своей комнате и молчал — он всё слышал через стену.
***
На следующий день я начала звонить. Нашла в той переписке имена родителей и через Тимофея достала номера. Первой была Регина, мать Кости — того самого, чей папа называл Жанну шарлатанкой.
– Оксана? Вы мама Тимофея? — Регина говорила быстро, нервно. — Я давно хотела кому-нибудь позвонить. У Кости пробник — сорок два балла. Я плачу Жанне с десятого класса. Полтора года. Пятьсот сорок тысяч.
– Тоже пустая тетрадь?
– Какая тетрадь? У нас вообще тетради нет. Жанна сказала, что работает по своей системе, без записей. Я как дура поверила.
Вторая мама, Инна, расплакалась прямо в трубку. Её дочь Маша должна была сдавать профильную математику, хотела на экономический. Пробник — тридцать пять.
– Я из-за этих занятий подработку взяла, — сказала Инна. — Два вечера в неделю убираю в офисе после основной работы. Чтобы платить этой женщине. А она, получается, ничего не делала?
Третий звонок — отец одного из мальчиков, Руслан. Он слушал молча, потом сказал коротко:
– Сколько она у вас взяла?
– Семьсот двадцать тысяч. За два года.
– У нас четыреста восемьдесят. Год и четыре месяца. Я подам в суд.
– А я нет, — сказала я. — Суд — это полгода. У моего сына через три месяца экзамен. Мне некогда судиться.
Но я знала, что сделаю. Я решила ещё вчера, стоя на кухне с белыми пальцами на кружке.
В тот же день я позвонила в домофонную компанию. Сказала, что потеряла ключ и нужно перекодировать замок. Мастер пришёл через два дня, поменял личинку за сорок минут. Новые ключи — два, мне и Тимофею. Третьего нет.
А потом стала ждать.
Через три дня Жанна написала: «Оксана, завтра занятие в 16:00, всё как обычно?» Я не ответила. Она написала снова: «Оксана?» Я не ответила. Она позвонила — я сбросила.
И Жанна приехала. Как обычно, к четырём. Я взяла отгул, сидела дома. Тимофей был в школе на допзанятиях — я сама его записала, бесплатно, к школьному учителю математики, который, как оказалось, за три занятия объяснил больше, чем Жанна за два года.
Звонок в дверь. Я подошла, но не открыла. Посмотрела в глазок. Жанна стояла на лестничной площадке, большая, в тёмном пальто, с той самой сумкой. Она нажала ещё раз. Потом достала ключ — тот, который я дала ей два года назад. Вставила в замок. Повернула.
Замок не открылся.
Она попробовала ещё раз. И ещё. Потом отступила на шаг и посмотрела на дверь так, как будто дверь в чём-то виновата.
– Оксана? — позвала она. — Оксана, у меня ключ не работает. Вы дома?
Я стояла за дверью. Сердце стучало где-то в горле, но руки были спокойные. Я прижала ладонь к двери и сказала — негромко, но так, чтобы она услышала:
– Жанна Аркадьевна. Семьсот двадцать тысяч. Два года. Тридцать восемь баллов. Занятия окончены.
По ту сторону стало тихо. Потом она сказала — и голос был уже другой, без дикторского глянца:
– Оксана, вы совершаете ошибку. До ЕГЭ три месяца. Ваш сын не сдаст без репетитора.
– Мой сын не сдаст с вами, — ответила я. — Это мы уже проверили.
– Вы пожалеете. Вы не найдёте никого за три месяца. Все нормальные репетиторы заняты до июня.
– Это мои проблемы. Не ваши. Ваша проблема — это то, что Регина, Инна и Руслан тоже знают. И Руслан собирается в суд.
Тишина. Долгая, настоящая. А потом я услышала, как каблуки застучали по лестнице — вниз, всё тише, пока не хлопнула подъездная дверь.
Я отошла от двери и села на пол прямо в коридоре. Спиной к стене, ноги вытянуты. Потолок белый, лампочка мигает — давно надо было заменить. Тихо. В квартире было так тихо, как не бывало два года — потому что два года три раза в неделю здесь были чужие духи, чужой голос, чужая уверенность.
А теперь только мои сорок два квадратных метра, мой мигающий свет и мои сменённые замки.
***
Жанна не сдалась сразу. Через два дня мне позвонила мать одноклассника Тимофея — не из тех, кому Жанна преподавала, а совсем другая, знакомая шапочно.
– Оксана, я слышала, вы поругались с Жанной Аркадьевной?
– Я не ругалась. Я отказалась от её услуг.
– Ну, она говорит другое. Она говорит, что Тимофей необучаемый, что она два года билась, а вы вместо благодарности устроили скандал и натравили на неё каких-то людей.
Я молча слушала. Пальцы на телефоне были мокрые.
– И ещё она сказала, что вы истеричка. Что вы ей угрожали. Что у вас проблемы с нервами после развода.
– Людмила, — сказала я. — У моего сына тридцать восемь баллов на пробнике после двух лет занятий. Тетрадь пустая с сентября. Жанна на уроках смотрела сериалы. У неё шесть учеников, у всех такие же результаты. Я заплатила ей семьсот двадцать тысяч. Передайте ей это, если будете разговаривать снова.
Людмила замолчала. Потом сказала тихо:
– Я не знала. Мне просто сказали. Извините.
Но слухи уже пошли. В родительском чате кто-то написал, что «Оксана Игоревна ведёт себя неадекватно, хороших педагогов и так мало, а она травит единственного нормального репетитора в районе». Я не стала отвечать. Скинула в чат скриншоты переписки учеников Жанны — без имён детей, только сообщения. «Она опять не пришла». «У меня тоже пробник — сорок два». «Она на занятии сериал смотрела».
Чат замолчал на полдня. А потом посыпались сообщения, и это были уже другие сообщения. Регина написала: «У нас то же самое, подтверждаю». Инна добавила: «Мы заплатили пятьсот сорок тысяч, ребёнок ничего не знает». И ещё две мамы, которых я даже не знала, — оказалось, что у Жанны были ученики и из других классов.
Через неделю мне написала сама Жанна. Одно сообщение в мессенджере: «Оксана, вы разрушили мою репутацию. Я преподаю двадцать лет. Вы за это ответите».
Я прочитала и не ответила. Двадцать лет стажа. Интересно, сколько пустых тетрадей за эти двадцать лет. Сколько мам платили из последних сил. Сколько детей сидели одни с листком заданий, пока Жанна Аркадьевна курила на балконе.
Я не ответила. Но и не удалила.
***
Прошёл месяц. Тимофей занимается каждый день — школьный учитель, Фёдор Петрович, взял его на бесплатные допзанятия и сказал, что парень не безнадёжный, просто два года никто толком с ним не работал. Ещё я нашла нового репетитора, молодого парня, студента мехмата, он берёт восемьсот рублей в час и объясняет так, что Тимофей за две недели разобрался в тригонометрии, которую Жанна «проходила» полгода.
Пробник в апреле — пятьдесят четыре балла. Не шестьдесят, но на двадцать два пункта выше, чем было. И динамика правильная. Тимофей впервые за два года сам открывает учебник по вечерам.
Жанна написала жалобу в домовой чат — что я сменила замки и не отдала ей вещи, которые она якобы оставляла у нас. Никаких вещей не было. Я скинула в ответ фото пустой прихожей. Кто-то поставил смайлик.
Руслан подал заявление в полицию. Регина и Инна написали коллективную жалобу в образовательный центр, где Жанна числилась внештатным преподавателем. Центр с ней расторг договор.
А я стою на кухне, там, где стояла в тот вечер с белыми пальцами на кружке, и думаю. До ЕГЭ два месяца. Мой сын занимается. Замки новые. Духами в квартире больше не пахнет.
Но семьсот двадцать тысяч не вернутся. И два года не вернутся. И я до сих пор не знаю, правильно ли я сделала, что не дотерпела до лета. Три месяца до экзамена — а я выгнала репетитора. Даже плохого. Даже такого.
Может, надо было дождаться? Дотерпеть эти три месяца, а потом разбираться? Или нет — или правильно, что я сменила замки, пока не поздно?
Я правда не знаю. Вы бы что сделали?