– Ты же понимаешь, что это просто конденсат? – Жанна постучала ногтем по стене и улыбнулась так, будто объясняла ребёнку, почему небо голубое.
Я стояла в коридоре нашей новой квартиры, а за моей спиной расползалось серое пятно размером с ладонь. Четыре месяца назад мы заплатили четыре миллиона восемьсот тысяч за эту двушку на третьем этаже. Жанна нашла её для нас — через Ларису, мою давнюю подругу. Сказала тогда: «Берите, не думайте, после косметического ремонта будет конфетка». И я поверила. Геннадий, мой муж, поверил. Артём, наш сын, был счастлив — наконец-то своя комната.
А потом пришла осень, и стены заговорили.
Сначала одно пятно у окна в ванной. Потом второе — в углу за шкафом. Я позвонила Жанне. Она приехала, провела пальцем по стене и покачала головой.
– Нина, ну ты что. Конденсат. У вас окна пластиковые, вы не проветриваете, вот и результат. Купи осушитель, и забудь.
Геннадий кивнул. Он всегда кивал, когда женщина говорила уверенным голосом. Не мне — нет, мне он не верил. А Жанне с её прямой спиной и крупными кольцами на каждом пальце — верил с первого слова.
Я купила осушитель. Поставила у стены. Включала каждый вечер.
Пятна не ушли.
К декабрю их стало пять. Я снова позвонила Жанне.
– Слушай, может мне вызвать специалиста? Что-то не похоже на конденсат.
– Нина, я двенадцать лет в недвижимости. Я за свои слова отвечаю. Это конденсат, сто процентов. Не трать деньги на шарлатанов.
Но я вызвала. Сама. Не сказала ни Геннадию, ни Жанне. Заплатила три тысячи пятьсот из своей заначки, которую копила на зимние сапоги.
Специалист приехал в феврале. Снял кусок обоев в ванной, посветил фонариком и молчал секунд десять.
– У вас грибок, – сказал он. – Aspergillus. Вот тут, видите? Чёрные точки. Это не конденсат. Это плесень, и она тут давно. Минимум года два до вас.
Я стояла в ванной, и пальцы у меня похолодели. Два года до нас — значит, она была здесь, когда мы смотрели квартиру. Когда Жанна водила нас по комнатам и говорила «смотрите, какой свежий ремонт».
Я позвонила Жанне в тот же вечер. Голос у меня дрожал, но я держалась.
– Жанна, я вызвала эксперта. Это плесень. Aspergillus. Она была тут до нас.
Пауза. Потом — смех. Лёгкий, снисходительный.
– Нина, ну какой эксперт? Ты нашла какого-то мужика по объявлению, он тебе наговорил страшилок, и ты поверила? Я же тебе сказала — конденсат. Ты просто не умеешь ухаживать за квартирой. Не проветриваешь, сушишь бельё в ванной. Вот и результат.
Я положила трубку и села на пол в коридоре. Осушитель гудел рядом. Пятна смотрели на меня со стен.
Может, она права? Может, я правда не умею? Может, этот эксперт — шарлатан?
Но я не выбросила его заключение. Убрала в папку, в нижний ящик комода. И решила: подожду.
***
Весной я сделала то, что Жанна назвала бы глупостью. Я нашла бывшую соседку прежних хозяев квартиры — Тамару Ивановну с пятого этажа. Восьмидесятилетняя женщина с цепкой памятью и густыми белыми бровями, из-под которых смотрели два чёрных глаза.
– Плесень? – переспросила Тамара Ивановна и налила мне чай. – Конечно, была. Петровы два года с ней бились. Вызывали какую-то фирму, те обработали, но она вернулась через полгода. Потому и продали.
Я поставила чашку. Руки не слушались.
– А риелтор? Жанна? Она приходила?
– Высокая такая, с кольцами? Приходила. С Петровыми разговаривала. Я слышала через стенку — стены-то тонкие. Она им говорила: «Не пишите про плесень в объявлении, а то цену собьёте. Я сама покупателям скажу, что ремонт свежий». Петрова ещё сомневалась. А муж её сказал — Жанна знает, что делает.
Я сидела у Тамары Ивановны и не могла встать. Три слова стучали в голове: она знала. Знала и продала.
И тогда я попросила Тамару Ивановну написать это. Просто от руки, на листочке. Что слышала, когда, о чём говорили. Тамара Ивановна достала тетрадку в клетку и аккуратным учительским почерком написала всё. Поставила дату и подпись.
Я забрала листок и спрятала в ту же папку, к заключению эксперта.
Вечером позвонила Жанне. Семь раз за три года я ей звонила, и каждый раз слышала одно и то же: «тебе показалось», «ты преувеличиваешь», «не выдумывай».
– Жанна, я знаю, что ты была в курсе про плесень. Прежние хозяева тебе говорили.
Тишина. Потом — голос, холоднее обычного.
– Нина, ты сейчас серьёзно? Ты нашла какую-то бабку и веришь ей? У неё маразм, она всё путает. Я ничего не знала. И не звони мне больше с этим бредом.
А потом позвонил Геннадий. С работы. Голос тяжёлый, усталый.
– Нин, мне Жанна звонила. Говорит, ты опять с этой плесенью. Ну хватит уже, а? Ну конденсат и конденсат. Купи ещё один осушитель. Хватит людей дёргать.
Я стояла у окна с телефоном, а за стеклом шёл дождь. И мой собственный муж, который спал в этой квартире каждую ночь, верил чужой женщине больше, чем мне. Потому что та говорила уверенно. А я — с дрожью в голосе.
Артём вышел из своей комнаты и чихнул. Потом ещё раз. И ещё.
– Мам, у меня опять нос заложило. И глаза чешутся.
Ему было шестнадцать, он готовился к контрольным, а глаза у него были красные, и веки припухшие. Я посмотрела на него и подумала: если не я — то кто?
***
Летом я отвезла Артёма к аллергологу. Результат: аллергическая реакция на споры плесневых грибов. Врач написала в карте: «Рекомендовано устранить источник аллергена в жилом помещении». Я спросила, что будет, если не устранить. Врач сняла очки, потёрла переносицу и сказала: «Хронический ринит. Потом — бронхиальная астма. Ему семнадцать скоро, организм растущий. Не тяните».
Справку я положила в папку. Папка становилась толще.
А осенью потекли трубы. Сантехник, которого вызвал Геннадий — потому что это мужское дело, трубы, — вскрыл короб в ванной и присвистнул.
– Хозяйка, тут трубам лет пятнадцать. Их просто сверху пластиком обшили, а внутри — гниль. Вот, смотрите, — он показал на ржавый стык, откуда капало. — Это не течь. Это разрушение.
Сто восемьдесят тысяч. Замена всех труб в ванной и на кухне. Геннадий взял кредит, потому что заначки моей хватило бы на одну трубу.
Я позвонила Жанне. В восьмой раз.
– Жанна, у нас трубы сгнили. Им пятнадцать лет, а ты говорила — всё новое.
– Нина, все трубы текут. Через десять лет — это норма. А у вас, может, и раньше — потому что вы не следите. Я риелтор, а не сантехник. Проверять трубы — ваша забота.
– Я потратила сто восемьдесят тысяч на ремонт. У сына аллергия от плесени. Ты знала, что квартира гнилая. Я хочу компенсацию.
Жанна засмеялась. Не снисходительно — зло.
– Компенсацию? Ты серьёзно? За что? За то, что ты не умеешь жить в квартире? Нина, у тебя, по-моему, уже паранойя. Лечись.
Я написала досудебную претензию. Сама, по образцу из интернета. Отправила заказным письмом. Жанна получила и не ответила.
До ЕГЭ Артёма оставалось три месяца.
***
Зима вернула плесень. Как будто она и не уходила — просто пряталась, ждала холодов, а потом выползла снова. Серые пятна за шкафом. Чёрные точки в углу ванной. Запах — кисловатый, тяжёлый, въевшийся в обои.
Артём кашлял по ночам. Я слышала через стену — сухой, лающий кашель, от которого хотелось зажать уши. Он вставал утром с красными глазами, садился за учебники и через час откладывал — голова тяжёлая, нос не дышит. ЕГЭ в июне. Математика, русский, физика. А мой сын не мог просидеть над задачником больше часа, потому что в квартире, за которую мы отдали почти пять миллионов, жила плесень.
Я попросила Ларису о встрече. Мы сели в кафе. Лариса мешала кофе и не смотрела мне в глаза.
– Лар, мне нужно тебе кое-что рассказать. Про квартиру и про Жанну.
– Нин, ну только давай без скандалов, ладно? Жанна мне звонила, говорит, ты ей угрожаешь.
Я положила перед Ларисой папку. Заключение эксперта. Справка аллерголога. Показания Тамары Ивановны. Фотографии плесени. Чек за ремонт труб.
Лариса листала и молчала. Потом подняла голову.
– Почему ты мне раньше не показала?
– Потому что ты каждый раз говорила «не надо ссориться с Жанной, она хороший человек».
Лариса закрыла папку и сказала тихо:
– Я не знала. Правда не знала.
Но уйти от Жанны она не захотела. «Мы двадцать лет дружим, Нин. Я не могу вот так взять и перечеркнуть». И я поняла, что Лариса — не союзник. Лариса — зритель.
Через неделю Жанна позвонила Ларисе. Лариса потом пересказала мне — дословно, потому что ей было стыдно.
– Слушай, твоя Нина уже совсем поехала. Истеричка. Таскает какие-то бумажки, пугает людей. Ей к врачу надо, а не ко мне с претензиями.
Истеричка. С тех самых пор она называла меня истеричкой. Всё это время убеждала всех — мужа, подругу, саму меня — что мне показалось, что я выдумываю, что проблема во мне, а не в гнилой квартире.
Я сидела на кухне и смотрела на пятно в углу. Артём кашлял в соседней комнате. И тут пришло сообщение от Жанны. В общий чат. «Девочки, приглашаю на мой ДР, двадцать третьего марта, ресторан «Оливье». Будет весело!»
И приписка мне в личку: «Нин, приходи. Давай забудем все обиды. Жизнь короткая».
Я смотрела на экран и чувствовала, как пальцы сжимают телефон до белых костяшек. Давай забудем. Она всё это время врала мне в лицо, а теперь — давай забудем.
Не забуду.
***
Двадцать третьего марта я надела чёрное платье, положила в сумку папку с документами и поехала в ресторан «Оливье».
Геннадий спросил, куда я. Я сказала — на день рождения Жанны. Он пожал плечами. «Ну хоть помиритесь наконец».
В ресторане было человек двадцать пять. Длинный стол, белые скатерти, шарики. Жанна сидела во главе — в бордовом платье, с новой причёской, кольца сверкали при каждом жесте. Она увидела меня и расплылась в улыбке.
– Ниночка! Пришла! Как я рада!
Я села. Мне налили вино. Я не пила. Ждала.
После второго тоста — за здоровье, после третьего — за дружбу — я встала. Бокал не поднимала. Просто встала, и стол постепенно затих, потому что я стояла и молчала, а это всегда привлекает внимание.
– Я хочу сказать тост, – произнесла я. Голос не дрожал. Я репетировала три дня.
Жанна улыбнулась и подняла бокал.
– Три года назад Жанна продала нам квартиру за четыре миллиона восемьсот тысяч рублей. Сказала — свежий ремонт, новые трубы, берите и не думайте. Мы и взяли.
Улыбка Жанны стала меньше. Кто-то за столом поставил вилку.
– Через четыре месяца на стенах появилась плесень. Я звонила Жанне семь раз. Каждый раз она говорила мне одно и то же: «Тебе показалось. Это конденсат. Ты не умеешь ухаживать за квартирой».
Я достала из сумки папку. Положила на стол.
– Вот заключение эксперта. Грибок Aspergillus. Был в квартире минимум два года до нас.
Жанна встала.
– Нина, что ты делаешь? Это мой день рождения!
– Вот справка аллерголога. У моего сына — аллергия на плесень. Ему семнадцать, он сдаёт ЕГЭ через три месяца, а он не может дышать в собственной комнате.
Я открыла папку и достала листок в клетку.
– А вот показания соседки прежних хозяев. Тамара Ивановна, пятый этаж. Она слышала, как ты говорила Петровым — не пишите про плесень в объявлении, а то цену собьёте.
В ресторане стало тихо. Двадцать пять человек смотрели на Жанну. Жанна стояла с бокалом в руке, и кольца на её пальцах больше не стучали — пальцы не двигались.
– Ты знала. Ты знала с самого начала. И всё это время убеждала меня, что я сумасшедшая. Убедила моего мужа, что я истеричка. Убедила мою подругу, что я выдумываю. А мой сын дышал плесенью с первого дня.
Я посмотрела на гостей.
– Если кто-то из вас собирается покупать квартиру через Жанну — подумайте. Она, как она сама любит говорить, за свои слова отвечает.
Жанна швырнула бокал. Вино плеснуло на скатерть бордовым пятном — как раз в тон её платью.
– Вон отсюда! Ты больная! Ты пришла на мой праздник, чтобы устроить цирк!
Я закрыла папку, убрала в сумку и пошла к выходу. У двери обернулась.
– Это не цирк, Жанна. Цирк — это когда годами смотришь человеку в глаза и говоришь «тебе показалось».
На улице было холодно. Март, ветер, мокрый снег. Я села на лавочку у входа, и руки тряслись — не от холода. От того, что я наконец это сделала. Всё это время я молчала, терпела, верила, сомневалась. А сейчас — сказала. При всех.
Телефон зазвонил через минуту. Лариса.
– Нина, ты с ума сошла? Зачем ты это сделала? Это же был её день рождения!
Я не ответила. Положила трубку, встала и пошла домой. Снег таял на лице и стекал по щекам, и я не знала — это снег или слёзы.
Дома Артём сидел над учебником. Красные глаза. Припухшие веки. Кашлянул, когда я вошла.
– Мам, ты где была?
– На дне рождения.
– Весело было?
Я посмотрела на пятно в углу коридора. Серое, с чёрными точками по краям.
– Не очень, – сказала я. – Но нужно.
***
Прошёл месяц. Жанна потеряла трёх клиентов — две семьи из тех, кто сидел за столом, и ещё одну, которой они пересказали. Она прислала мне сообщение: «Я подам на тебя в суд за клевету и порчу деловой репутации».
Я не ответила. Пусть подаёт. У меня в папке — заключение эксперта, справка аллерголога, показания свидетеля и чеки за ремонт. Посмотрим, кому суд больше поможет.
Лариса перестала мне звонить. Двадцать лет дружбы с Жанной оказались тяжелее, чем правда.
Но Геннадий — впервые за всё это время — сел напротив меня на кухне и сказал:
– Нин. Прости. Я должен был тебе верить.
Я вызвала специалистов по обработке. Девяносто тысяч. Геннадий не спорил.
Артём занимается. ЕГЭ через два месяца. Плесень пока не вернулась, но мастер сказал — гарантии нет. Может вернуться следующей зимой.
А Жанна — Жанна продолжает работать. Продаёт квартиры. Улыбается. Говорит «берите, не думайте» и «я за свои слова отвечаю».
Я испортила ей день рождения. Но она три года портила нам здоровье. Всё это время убеждала меня, что я ненормальная. А мой сын дышал плесенью каждый день.
Перегнула я или права была? Можно было в суд пойти, по-тихому. Но суд — это год. А люди покупают квартиры у Жанны прямо сейчас. Нужно было, чтобы они узнали.
Или всё-таки не стоило? День рождения — это день рождения. Даже у тех, кто врёт.
А вы бы промолчали?