Лондон. 1874 год. В этот день из-за густого тумана трудно было рассмотреть дорогу. Однако, движение не останавливалось. В карете, скрипящей по булыжникам Гайд-парка, сидели джентльмен и дикарка — Артур Линдси и Айоми. Он держал её изящную руку в своих холеных пальцах, чувствуя, как дрожит её ладонь.
«Не бойся, моя милая, — прошептал он, глядя в её огромные черные глаза, столь непохожие на ледяную голубизну англичанок. — Мать и Маргарет примут тебя. Они должны».
Но они не приняли.
Салон леди Линдси напоминал музей — холодный, безупречный и безжизненный. Маргарет, сестра Артура, встала, когда они вошли, будто перед ней появилось нечто опасное.
«Брат, ты с ума сошел, — её голос был тихим, но каждый звук резал воздух, как лезвие. — Привести в дом… дикарку».
Айоми, одетая в скромное, но изящное платье от лучшей лондонской портнихи, опустила глаза. Она ничего не понимала, но интуиция ей подсказывала, что здесь ей не рады.
«Она не дикарка, — Артур встал между сестрой и Айоми. — Она моя гостья. Более того…»
«Более того? — в дверях появилась леди Линдси-старшая, её лицо было бледнее мрамора камина. — Артур, в обществе уже пошли слухи. Мисс Уилкерсон вчера намекнула, что ты привез из Африки… экзотический экспонат».
«Айоми будет жить здесь на равных с нами», — твердо сказал Артур.
Мать медленно приблизилась. «На равных? Дорогой, даже слуги не захотят с ней есть за одним столом. Но есть решение. У горничной Элизы как раз освободилась комната под лестницей».
Артур почувствовал, как рука Айоми сжала его ладонь с силой, которую он не ожидал от её хрупкой фигуры.
«Нет, — сказал он просто. — Она останется в голубой комнате. Как гувернантка, если вам так нужно название. Но не прислуга».
Прошло пять лет. Айоми немногл научилась говорить, читать записки от господина и вести хозяйственные книги лучше любого управляющего. Она стала помощницей в доме Линдси — необходимая, умная, но невидимая для окружения. До того вечера, когда она положила руку сэра Артура себе на еще плоский живот.
«Дитя», — прошептала она, и в её глазах стояли не радость, а ужас.
Артур упал на колени, прижавшись щекой к её животу. «Я разведусь и мы поженимся. Завтра же поедем в Шотландию, где законы…»
Но он опоздал. Через три дня его мать, с лицом трагической греческой маски, объявила: «Артур, ты едешь в Вест-Индию. Дела семьи требуют. На полгода».
«Вы не можете…»
«Можем, — перебила Маргарет. — Или ты едешь, или твоя «гувернантка» окажется на улице. А с незаконнорожденным дикарёнком… представь её шансы».
Корабль «Одиссей» скользил по лазурным водам Карибского моря, но сердце Артура было каменным. Он писал Айоми каждый день, но ответов не получал. А потом были острова. И девушки с глазами, как у неё — тёмными, глубокими, полными жизни, которой не было в Англии. Адуни и Амахе. Сироты, проданные за бутыль рома. Он купил их свободу, не зная зачем. Может, чтобы спасти. Может, чтобы заполнить пустоту.
Когда «Одиссей» вернулся в Ливерпуль, на пристани его ждал не слуга с багажом, а молчаливый дворецкий с письмом.
«Артур, её больше нет в доме. Ребёнок родился мёртвым. Она уехала, не сказав куда. Общество знает о твоих… пассажирках с островов. Тебе не стоит возвращаться в Лондон. Прощай. Мать».
Он искал Айоми год. Нашел следы в Бристоле, потом в Париже, потом — ничего. С темнокожими женщинами он отплыл обратно на тот самый остров, где купил девушек. Старый шаман сердито взглянул на него:
«Белый человек с тремя душами в груди, — проговорил шаман на ломаном английском. —Айоми здесь с сыном, — он ткнул пальцем в грудь Артура. — Другая — потеряна в мире камня и льда. Третья… еще не родилась».
«Я хочу забыть свою прошлую жизнь, — сказал Артур, глядя на пламя. — Хочу принадлежать вашему миру».
«Ты хочешь принадлежать или быть принятым? — уточнил старик. — Это разные пути. Наш путь — это не забытье, а принятие.
Обряд длился три дня. Артур пил горький отвар из корней, танцевал под барабаны, пока ноги не кровоточили, и на рассвете третьего дня, когда солнце поднялось над пальмами, он почувствовал не облегчение, а странную ясность. Он не сбежал. Он пришёл домой.
Десять лет спустя.
Поселение, которое островитяне называли «Линдси-Ковен» (Гавань Линдси), а в судовых журналах проходящих кораблей — «Либерталия», было странным гибридом. Дома — не хижины, но и не английские коттеджи. Женщины в платьях, сшитых по викторианским выкройкам из ярких тропических тканей.
У Артура было десять жён. Айоми, Мария, и другие — вдовы, сироты, спасенные с проходящих судов или пришедшие из других островов, услышав о «белом вожаке, который строит мир». Ему было пятьдесят, и его некогда светлые волосы поседели, а лицо покрыли морщины от солнца и забот.
***
Однажды Айоми протянула мужу потрёпанный конверт. Почтовый штемпель — Кейптаун.
Артур разорвал конверт дрожащими руками. Письмо было коротким.
Внутри — лишь сухие строки от семейного адвоката, мистера Филдинга, и отдельно, на тонкой бумаге, дрожащий почерк сестры: «Приезжай. Отец велел передать тебе нечто».
«Я должен ехать», — сказал Артур, глядя на Айоми. Они стояли на веранде их общего дома, откуда был виден весь Линдси-Ковен: дети бежали к школе, женщины несли корзины с рыбой, дымок поднимался над пекарней.
«Это ловушка», — просто сказала Айоми, её лицо, постаревшее, но всё ещё прекрасное, было неподвижным. «Твой мир там сжёг мосты. Ты — уголь в их камине: использовали для тепла, а пепел выбросили».
«Он всё-таки мой отец. И он зовёт. В последний раз».
Он взял с собой лишь маленький саквояж и Марию с Джонатаном — сыном, которого Айоми родила в изгнании. Мальчик, девяти лет от роду, с умными глазами матери и упрямым подбородком отца, впервые должен был увидеть Англию. Мария была младшей сестрой Айоми и помогала заботиться о ребенке.
Лондон встретил их ноябрьским дождём. Особняк Линдси на Белгрейв-сквер, обвитый чёрным крепом, казался больше и мрачнее, чем в памяти. Всё внутри пахло воском, ладаном и затхлостью запертых комнат.
В кабинете отца, где когда-то Артуру читали нотации за «неподобающее поведение», собрались родственники и знакомые. Мать в чёрном, похожая на ворону. Маргарет с холодным, торжествующим блеском в глазах. И мистер Филдинг, щёлкающий застёжками портфеля.
«Артур, — начала мать, не предлагая сесть. — Твой отец отошёл в мир иной в полной уверенности, что ты отрёкся от семьи. Однако, следуя букве закона и… некоему последнему желанию, мы обязаны тебя выслушать».
Адвокат откашлялся. «Сэр Эдгар оставил подробное завещание. Весь капитал, ценные бумаги, доли в компаниях и доходы с имений переходят в пожизненное пользование вашей матери, леди Агаты Линдси, с последующей передачей вашей сестре, мисс Маргарет, и… её законным наследникам».
Артур молчал, чувствуя, как рука сына сжимает его локоть.
«Что касается вас, мистер Линдси, — Филдинг щёлкнул языком, — сэр Эдгар выделил вам единовременную сумму в пятьсот фунтов. Как он выразился, «на обзаведение хозяйством в тех диких краях, куда влегло его сердце». Кроме того…»
Адвокат достал ещё один конверт, потрёпанный, личный.
«…Он велел передать вам это. Лично».
Артур разорвал конверт. Внутри был не лист, а обрывок старой, пожелтевшей карты — побережье того самого острова. На обороте, знакомым твёрдым почерком, было начертано всего три слова: «Прости. Я струсил».
И больше ничего. Ни доли в бизнесе. Ни права на фамилию. Ни признания. Пятьсот фунтов и признание в трусости, пришедшее на двадцать лет позже.
Артур встал. «Я приехал проститься. Не за наследством».
«Ты приехал, как нищий, и уедешь им, — холодно парировала мать. — Карета ждёт у служебного входа. Чтобы соседи не видели».
Их выпроводили через чёрный ход, мимо кухни, где повар и горничные смотрели исподлобья. Дождь хлестал по лицу. Джонатан спросил: «Отец, почему бабушка нас ненавидит?»
«Потому что мы живые, сын, — ответил Артур, глядя на захлопнувшуюся дверь. — А они — уже давно нет».
Они решили не задерживаться. Корабль до Каира отплывал через два дня из Саутгемптона. На постоялом дворе у вокзала Артур метался между яростью и отчаянием. Пятьсот фунтов — насмешка. Их хватило бы на полгода жизни поселения. Но чувство унижения жгло сильнее.
«Нужно найти старого партнёра отца, Дженкинса, — сказал он сыну. — Он вёл дела в Египте. Может, даст работу или совет. Мы съездим в Портсмут, он живёт там».
Дорога стала роковой. Наёмная карета сломалась в самой глуши. Возница отправился за помощью, а они остались у одинокой придорожной таверны «Весёлый матрос». Внутри пахло дешёвым пивом и угрозой.
Трое мужчин у стола, грубые, с лицами, изъеденными ветром и солёной водой, сразу уставились на молодую женщину и мальчика. Один, с кривой сабельной шрамом на щеке, громко сказал:
— Глянь-ка, Том. Джентльмен с экзотикой. Продажная, поди?
Артур встал между ними и семьёй. «Оставьте даму и ребёнка в покое».
— А если нет? — Шрамовидный поднялся. — Ты кто такой, чтобы приказывать?
Завязалась драка. Артур, хоть и не молодой, но еще крепкий, справился бы с одним. Но их было трое. Удары сыпались градом. Мария закричала. Джонатан бросился на помощь отцу, и один из негодяев, оглушив Артура ударом по голове, схватил мальчика.
— Эй, тише! — прогремел голос хозяина. — У меня тут не бордель и не невольничий рынок! Вон!
Их вытолкали в ночь. Артур, с окровавленным лицом и подбитым глазом, опирался на Марию. Они брели по тёмной дороге, надеясь выйти на ферму. Вместо этого наткнулись на патруль.
— Стой! Кто такие? — выступил вперед сержант местного ополчения с фонарём.
Артур, заплетающимся языком, попытался объяснить. Но его вид — окровавленный, с темнокожей женщиной и ребёнком-мулатом — говорил сам за себя.
— Бродяги. Драка в таверне. Вероятно, похитили ребёнка, — заключил сержант. — В участок.
В грязной камере деревенской тюрьмы Артур тщетно пытался доказать, что он — Артур Линдси, джентльмен. Его бумаги, вместе с саквояжем, остались в сломанной карете. Дежурный констебль лишь хмыкал.
— Сэр Линдси? Да он, говорят, в Африке с обезьянами живёт. А ты — просто бродяга с шлюхой.
Его разбили наголову, когда он попытался протестовать. Удар рукояткой пистолета по виску. Тёмная, липкая теплота разлилась по щеке. Марию и Джонатана, рыдающих, увели в другую камеру.
Артур Линдси умер на рассвете на голом каменном полу, не приходя в сознание. Его последней мыслью, обрывком, всплывшим из тьмы, был запах тропического дождя и лицо Айоми в утреннем свете. Не лицо леди с Белгрейв-сквер. Его жены. Его дома.
Весть о смерти Артура достигла островов через два месяца. Её принёс полупьяный китобой с потрёпанной газетой, где в столбце мелких заметок значилось: «В Дорсете скончался неопознанный мужчина, предположительно бродяга, при задержании за нарушение общественного порядка».
К острову причалил британский канонерский катер «Вигилант». Капитан Мортимер, молодой, честолюбивый, с аккуратной бородкой и пустыми глазами, объявил, что остров, ввиду своего стратегического положения, отныне является протекторатом Её Величества. Все земли, не обработанные «цивилизованным образом», конфискуются.
«Ваша коммуна, миссис Линдси, является незаконным поселением на королевской земле», — заявил он Айоми, даже не смотря ей в глаза.
Началось с «налогов». Потом — с требования рабочих для строительства форта. Мужчин уводили и они не возвращались. Затем пришли солдаты. Пьяные, скучающие, остервеневшие от жары и болезней.
Однажды ночью в поселение ворвался отряд. Леилу, пытавшуюся закрыть собой девочек-подростков, застрелили на месте. Амахе и ещё двух жён увели в бараки к солдатам. Их нашли через день у реки, изуродованных, бездыханных.
Айоми собрала уцелевших женщин и детей. «В горы. К пещерам предков». Они бежали, как звери, бросая дома, сады, могилы.
Но капитан Мортимер решил, что «туземная королева» — символ, который нужно сломить. Он выследил их. И когда солдаты окружили последнее убежище у водопада, Айоми вышла к ним. Одна. В своём лучшем платье, сшитом когда-то по лондонской выкройке, теперь порванном и грязном. Но она стояла прямо, с высоко поднятой головой.
— Я — Айоми Линдси. Жена Артура Линдси. Вы на земле моего дома. Уходите.
Мортимер усмехнулся. «Жена? По нашим законам, дикарка не может быть женой белого человека. Ты — его наложница. А теперь — мятежница».
Она плюнула ему в лицо. Тихо, с достоинством.
Выстрел прозвучал коротко и гулко, заглушённый шумом воды. Пуля капитана Мортимера попала Айоми в грудь. Она не упала сразу. Сделала шаг назад, к обрыву, глядя на солнце, пробивающееся сквозь листву. И упала вниз, в пенящиеся воды водопада, унося с собой последнюю частицу их общей мечты.
Линдси-Ковен сожгли. Сады вытоптали. Женщин и детей, кто выжил, погрузили на корабль, чтобы продать на плантации. Новый форт назвали «Форт Виктория».
Через год капитан Мортимер получил повышение и орден. В рапорте он написал: «Очаг варварства и безнравственности ликвидирован. Порядок и цивилизация восторжествовали».
А на старом кладбище в Дорсете, где в безымянной могиле лежал человек по имени Артур Линдси, выросла одинокая дикая роза. Каждый год она цвела алыми, как тропический закат, цветами, которые местные считали сорняком и безжалостно выпалывали. Но роза вырастала вновь и вновь. Каждый год к могиле приходил темнокожий юноша и плакал.
Друзья, вы дочитали рассказ до конца. Подписывайтесь на наш канал, чтобы не пропустить другие занимательные истории.