В марте 1095 года в итальянском городе Пьяченца собрался один из крупнейших церковных соборов Средневековья. Папа Урбан II созвал епископов Италии, Бургундии, Франции и Германии. Делегатов было так много, что заседания перенесли с закрытых помещений на городской луг — внутри просто не помещались.
На этом соборе произошло несколько событий, каждое из которых изменило историю Европы.
Первое: молодая женщина по имени Адельгейда-Пракседа выступила перед несколькими тысячами клириков и обвинила своего мужа — императора Священной Римской империи Генриха IV — в ереси и разврате. Собор торжественно оправдал её и предал анафеме императора.
Второе — произошло несколько месяцев спустя, на другом соборе в Клермоне, куда многие из тех же делегатов съехались продолжить работу. Там Урбан II объявил Первый крестовый поход.
Адельгейда-Пракседа и Первый крестовый поход стоят рядом в одной политической логике — как два инструмента папства в его борьбе за власть над христианским миром.
Но кем была эта женщина? И почему её история вызывает вопросы, на которые историки так и не дали окончательного ответа?
Дочь Всеволода: из Киева в Саксонию
Евпраксия родилась около 1069–1070 года в Киеве. Её отец — Всеволод Ярославич, младший и любимый сын Ярослава Мудрого, будущий великий киевский князь. Семья Ярославичей в XI веке выстраивала связи с европейскими дворами с систематичностью опытных дипломатов: сестра Евпраксии вышла за польского короля, тётки были королевами Франции, Венгрии, Норвегии.
Евпраксии предназначалась та же судьба — европейский монарший двор.
В 1083 году к ней посватался маркграф Нижней Саксонии Генрих Штаден. Три года спустя, в 1086-м, шестнадцатилетнюю девушку отправили к жениху в Германию. Там она приняла католичество и получила немецкое имя Адельгейда — по-латински её звали Пракседа, в честь раннехристианской мученицы.
Свадьба состоялась. Но меньше чем через год маркграф Штаден умер. Семнадцатилетняя вдова осталась в Саксонии у родственников мужа.
Там её увидел человек, от которого зависела судьба половины Европы.
Генрих IV: император, стоявший на коленях в снегу
Генрих IV к моменту встречи с Евпраксией был одним из самых противоречивых монархов своего времени. Он взошёл на престол шестилетним мальчиком в 1056 году, и его регентство прошло в непрерывной борьбе с немецкими князьями. Повзрослев, он оказался человеком сильным, упрямым и склонным к рискованным политическим ставкам.
Его главным противником стал папа Григорий VII — реформатор-клюнийец, убеждённый в примате духовной власти над светской. Суть конфликта — право инвеституры: кто назначает епископов? Если это делает папа — значит, он выше императора. Если это делает император — значит, он выше папы. Ни тот, ни другой не желали уступать.
В 1076 году Генрих IV объявил Григория VII низложенным. Папа в ответ отлучил императора от церкви и освободил его подданных от присяги на верность. Это был смертельный удар: немецкие князья немедленно воспользовались ситуацией и объявили, что в случае, если Генрих не примирится с Римом до февраля 1077 года, они выберут нового короля.
В январе 1077 года Генрих IV, преодолев заснеженные альпийские перевалы, явился в замок Каносса к папе. Три дня он стоял у ворот в одежде кающегося грешника — босой, в рубище, на снегу. Григорий VII не мог отказать кающемуся в отпущении грехов: это было бы нарушением церковного устава. Отлучение было снято.
Но унижение запомнили оба.
Второй брак и шёпот из Рима
Около 1087 года Генрих IV тоже овдовел. Встретив молодую саксонскую вдову, he решил жениться. В 1088 году тридцативосьмилетний император взял в жёны Адельгейду-Пракседу.
В январе 1089 года она была коронована императрицей.
Это само по себе было политической провокацией. В Риме к тому времени уже правил новый папа — Урбан II, человек совершенно другого склада, чем Григорий VII. Если Григорий был аскетом и богословом, то Урбан был прежде всего политиком — тонким, расчётливым, умевшим ждать и выбирать момент. Коронация новой императрицы без папского благословения была для него вызовом.
Первые годы брака прошли без открытых конфликтов. У императрицы родился сын — и умер во младенчестве в 1092 году. После этого отношения между супругами, по имеющимся сведениям, начали ухудшаться. Причины — политические, личные или религиозные — источники описывают по-разному и противоречиво.
Что произошло дальше, историки оценивают неодинаково.
Каносса снова: Матильда Тосканская и похищение императрицы
В начале 1090-х годов северная Италия стала ареной нового противостояния. Генрих IV вынужденно перенёс свою резиденцию в Верону — в самое сердце владений Матильды Тосканской, главной союзницы папства на итальянской земле.
Матильда была личностью незаурядной. Правительница обширных владений в Тоскане, Ломбардии и Сполето, она всю жизнь поддерживала папство против Империи — и отдала Клюнийской реформе огромные земельные владения. Именно в её замке Каносса унижал себя Генрих IV в 1077 году.
По одной из версий, около 1094 года Адельгейда-Пракседа через посредников установила связь с Матильдой. Туда же примкнул пасынок императрицы Конрад — старший сын Генриха IV, которого отец унижал и игнорировал. Конрад, давно искавший способа избавиться от отца, воспользовался ситуацией.
Военный отряд, посланный Матильдой, доставил и императрицу, и Конрада в Каноссу — тот самый замок, ставший символом поражения Генриха.
Теперь Генрих снова был скомпрометирован. Но не собственным положением — на этот раз оружием была его жена.
Показания в Констанце и Пьяченце: что именно она говорила
В 1094 году на соборе в швабском Констанце Адельгейда-Пракседа выступила с обвинениями в адрес мужа. В 1095 году — в Пьяченце, перед значительно более широкой аудиторией. Её показания в обоих случаях подтвердил Конрад.
Обвинения сводились к следующему: Генрих IV якобы состоял в секте николаитов — еретическом течении, отрицавшем значение телесного воздержания, — и принуждал жену к участию в оргиях. Папская партия формулировала это именно в религиозных терминах: не просто распутство, а ересь, делающая императора недостойным его сана.
Историки — включая тех, кто изучал это дело непосредственно по средневековым хроникам, — давно установили: обвинения строились на показаниях заинтересованных сторон и распространялись через монастырскую сеть, подчинённую Клюни и Риму. Дмитрий Рыбаков, Ян Флекенштайн и другие исследователи эпохи инвеституры относятся к этим рассказам как к пропаганде, а не к историческому свидетельству.
Сам Генрих IV при этом не был низвергнут: он оставался на троне ещё десять лет после Пьяченцы. Анафема причиняла ему репутационный урон, но реальной военной силы у папы против него не было.
Важный контекст: именно синод в Пьяченце в марте 1095 года стал прелюдией к Клермонскому собору в ноябре того же года, где Урбан II провозгласил Первый крестовый поход. Оба события — часть единой папской политики по укреплению авторитета Рима и ослаблению светских государей. Дело Адельгейды-Пракседы было одним из инструментов этой политики.
Почему её показания звучат убедительно — и почему это не означает, что они правдивы
Здесь необходимо остановиться на принципиальном вопросе.
Показания Адельгейды-Пракседы на соборах 1094–1095 годов произвели на тогдашних слушателей сильное впечатление. Церковники её «оправдали» от того, «что она не столько совершила, сколько претерпела поневоле». Формулировка красноречивая.
Но почему показания были приняты с такой готовностью? Потому что они идеально вписывались в пропагандистскую модель, которую папская курия разрабатывала для дискредитации Генриха IV на протяжении двадцати лет. Ересь, разврат, оскорбление церкви — всё это были стандартные обвинения в средневековой полемике между папством и Империей. Обвинения кочевали из текста в текст, уточнялись и дополнялись в зависимости от нужд момента.
Сам по себе факт публичного выступления императрицы против мужа ни о чём не свидетельствует. Женщина, оказавшаяся в плену у политических противников своего мужа, без поддержки и с перспективой остаток жизни провести в заточении, могла говорить то, что от неё ждали. А могла и искренне верить в то, что говорила. Историки не знают.
Что известно точно: эти показания были нужны папству, тщательно срежиссированы и принесли ровно тот эффект, который от них ожидался.
Возвращение в Киев: ни монастырь, ни дом
Около 1099 года Адельгейда-Пракседа вернулась на родину — в Киев, из которого уехала подростком тринадцать лет назад.
Встретили её холодно.
Это понятно. По меркам православной Руси конца XI века она была дважды предательницей: отступила от православия, приняв католичество, и предала мужа, выступив против него на папском соборе. Ни то, ни другое не располагало к сочувствию.
Она хотела постричься в монахини. Ни один женский монастырь не принял её — слишком скандальной была её история, слишком неоднозначной репутация.
Единственными, кто сжалился над ней, оказались монахи Киево-Печерской лавры. Они постригли её под прежним именем — Евпраксия — и построили для неё у внешней стены монастыря отдельную небольшую келью. Так бывшая императрица Священной Римской империи дожила свой век в одиночестве рядом с мужским монастырём — в положении, которое не предусматривалось ни для ктиторов, ни для знатных постриженниц.
В 1109 году Евпраксия умерла. Её похоронили в Печерском монастыре.
Канонизация и её смысл
Католическая церковь впоследствии канонизировала её как святую Пракседу — мученицу, пострадавшую от еретика-императора. Это логичное завершение той пропагандистской истории, которую курия создала ещё в 1094–1095 годах.
Важно понимать: канонизация не является историческим приговором. Это религиозный акт, основанный на определённой интерпретации событий — той самой интерпретации, которую создала папская партия. Историки относятся к ней как к источнику о позиции Рима, а не о том, что в действительности происходило между Генрихом IV и его женой.
Судьба Евпраксии-Пракседы — это история человека, которого использовали как оружие в чужой войне. Кто использовал — Рим или Матильда, Конрад или сам Генрих IV, отравивший брак собственным поведением, — сказать с уверенностью невозможно. Источники противоречат друг другу, и ни одна из сторон не была заинтересована в объективности.
Что не вызывает сомнений: молодая женщина, приехавшая из Киева с надеждой на европейскую корону, получила в итоге маленькую келью у монастырской стены. И это при том, что она пережила двух мужей, выступала перед тысячами клириков на двух международных соборах и была помянута в хрониках на трёх языках.
Почему эта история остаётся неразрешимой
Синод в Пьяченце — не единственный повод вспомнить Евпраксию. Она уникальна тем, что оказалась в точке пересечения трёх мощных исторических процессов одновременно: борьбы за инвеституру, клюнийской реформы церкви и европейской матримониальной политики Киевской Руси.
В каждом из этих процессов она была объектом, а не субъектом. Её выдавали замуж дважды по политическим соображениям. Её свидетельства использовали в нужный момент. Её вернули в Киев, когда нужда в ней прошла. Её не приняли в монастырь, потому что её история была неудобной.
Генрих IV, которого она обвиняла, пережил её показания на десять лет и умер не от анафемы, а от своего собственного сына, заключившего его в плен.
История не сложилась в простую мораль. Ни злодей не был наказан, ни жертва — спасена. Только маленькая келья у стены монастыря и скромное надгробие в Печерской лавре.
Как вам кажется: была ли Евпраксия жертвой своего мужа или жертвой папской политики — или это различие вообще не имеет смысла для человека, который оказался пешкой в чужой игре?