Это история о том, как я перестал любить голубцы, едва понял, что такое любовь. Но обо всем по порядку.
Меня зовут Василий , и я, как ни странно, считался знатоком человеческих сердец. Приходили ко мне женщины, плакали, мужчины сжимали кулаки, и все спрашивали об одном: «Как любить?» И я, старый эзотерик, разводил руками и вещал про энергии, про эфирные тела, про созвучие чакр. Я был уверен, что любовь — это ток. Если контакты совпали, лампа зажглась — любите. Не совпали — не мучайте друг друга.
Я лгал. Не со зла, а по незнанию.
Однажды ко мне пришел Семен. Он был молод, высок и так пропитан тоской, что у меня в кабинете завяли цветы. Семен был женат на Лизе.
— Я ее не люблю, — сказал он, глядя в пол. — Но она требует. Говорит: «Ты обязан меня любить. Мы же семья». А я… я не чувствую этого долга. Вот например, я люблю голубцы и я ем их с удовольствием. А ее… что, мне тоже нужно есть ее с удовольствием? Чтобы я смотрел на нее и облизывался, как на тарелку с мясом и рисом?
— Абсурд, — кивнул я. — Сравнение, конечно, грубое, но суть улавливаешь верно. Многие так и живут. Жрут своих домочадцев. Потребляют, переваривают, а потом удивляются, почему нет сил.
Семен замотал головой:
— Я не хочу ее есть. Я хочу понять, что с ней делать. Если любви нет — может, я свободен? Может, я никому ничего не должен?
Я хотел было начать свою лекцию про кармические узлы, но тут в дверь постучали. Вошла Лиза.
Она была бледна и красива той страшной красотой человека, который пытается удержать в руках воду. Она села напротив мужа, не глядя на него, и спросила меня:
— Скажите, как полюбить Бога? Я хожу в церковь, соблюдаю посты, читаю правила. Но я чувствую, что я… Его ем. Я представляю Его, я леплю из Него образ в своей голове, я давлюсь этим образом и думаю, что это и есть вера. Но мне страшно. Потому что, наверное, Богу тошно от того, как я Его так грубо, узко люблю. Как тот же голубец.
Семен вздрогнул. Лиза повернулась к нему:
— И тебя я тоже ем. Я смотрю на тебя и думаю: «Ты должен меня любить, потому что я вложила в тебя столько сил». Я пережевываю тебя каждый день. А ты сопротивляешься. Тебе больно.
Тут я, мудрый эзотерик, почувствовал, что мои чакры молчат. Потому что эти двое только что обнажили то, чего я боялся касаться всю жизнь.
— В чем вопрос? — прошептал я.
— В том, — сказал Семен, — что мы не знаем, что такое любовь. Мы знаем, что такое голод, мы знаем, что такое секс, мы знаем, что такое привычка, жалость, долг, страх одиночества. Но любовь? Если я не могу ее определить, если она не поддается моему «узкому разумению», имею ли я право утверждать, что я ее чувствую? И имею ли право требовать?
— Никто никого не обязан любить, — тихо сказала Лиза. — Я поняла это сейчас. Потому что если непонятно, что это, то как можно налагать обязательства по исполнению непонятного?
Мы замолчали. В тишине было слышно, как в моем холодильнике на кухне остывают вчерашние голубцы. Я вдруг понял, что люблю их очень четко и ясно. Я знаю их вкус, запах, консистенцию. Моя любовь к ним — это акт потребления. Она конечна.
Но любовь к жене… к Богу… к этому миру… она не может быть актом потребления. Потому что объект любви всегда больше, чем мое о нем представление.
Я посмотрел на Семена и Лизу. Они сидели рядом, но между ними было расстояние, заполненное не незнанием, а уважением к этому незнанию.
— Суть, — сказал я, наконец обретая голос, — в том, что вы оба перестали быть поварами. Вы перестали думать, что любовь — это рецепт, по которому нужно приготовить друг друга. Вы признали, что вы — не голубцы на тарелке друг у друга. Вы признали, что вы — тайна. И тайна не требует, чтобы её съели. Тайна требует, чтобы в неё вошли.
— Как? — спросил Семен.
— Никак, — улыбнулся я. — Вход туда — это как раз отсутствие «как». Когда вы перестаете манипулировать, требовать, поедать, вы вдруг оказываетесь внутри. Но это так страшно, что многие предпочитают жрать. Потому что жрать понятно. А быть — нет.
Они ушли. Кажется, не вместе, но и не порознь. Они ушли в это «незнание».
Я остался один. Открыл холодильник. Посмотрел на голубцы, завернутые в капустные листья, аккуратные, понятные, рукотворные. Мне захотелось их съесть. Но впервые в жизни я спросил себя: а что, если не я их ем, а они меня?
Я закрыл холодильник. Я не ел голубцы три дня. Я смотрел на них и чувствовал, что между мной и голубцами тоже есть пространство. Что я их не знаю. Что я, возможно, никогда не знал, что такое еда, что такое насыщение, что такое благодарность.
На четвертый день голубцы испортились. Я выбросил их. И мне показалось, что я похоронил что-то очень важное. Какую-то иллюзию о том, что я контролирую свою любовь.
Я люблю жену. Я люблю Бога. Я люблю голубцы. Но если я скажу, что знаю, что это за чувства, я солгу. Я не знаю. Я даже не знаю, кто из нас кого ест в этом мире.
И только когда я перестал требовать от себя понимания любви, я впервые почувствовал не голод, а покой.
Теперь, когда я ем голубцы и каждый раз, поднося вилку, я шепчу: «Прости меня. Я не знаю, кто я для тебя. Я не знаю, что значит это мое движение. Но я его делаю без уверенности, что имею на это право».
И это, кажется, единственное честное, что я могу сделать в состоянии любви.
Потому что любить — значит не знать. И не требовать знания от других.
А если кто-то говорит: «Ты обязан меня любить» — знайте: этот человек просто проголодался. И ему, по сути, всё равно, кто вы. Ему нужен голубец.
Не будьте голубцами. И не ешьте тех, кто не хочет быть съеденным.
Вот и вся эзотерика.