Роман увидел новый замок на калитке в субботу, в десять утра. Замок был китайский, жёлтый, за триста рублей — он такие в «Фикс Прайсе» видел. За этим замком стоял гараж, который он строил три года.
Он позвонил Николаичу с дороги, не выходя из машины. Прижал телефон плечом, как делал всегда, когда руки были заняты. Руки заняты не были — просто привычка.
— Николаич, я у калитки. Замок новый. Это что?
— Это замок.
— Я вижу, что замок. Почему я не могу зайти?
— Потому что не надо тебе сюда больше ездить, Рома.
Роман помолчал. За забором, метрах в тридцати, серела крыша гаража — профнастил, который он сам крепил в августе позапрошлого года. Два дня на стропилах, в жару, без страховки. Николаич тогда сидел внизу на табуретке, пил квас и говорил: «Левее бери, левее».
— Николаич, там пятьсот семьдесят тысяч только материалами. Без моих рук.
— На моей земле — моё.
И повесил трубку.
Они с Настей развелись в октябре. Спокойно, без суда по имуществу — делить было нечего, квартира съёмная, машина его, её машина — её. Дочку Машу не тянули, договорились: каждые выходные у Романа, среда — созвон. Настя не плакала, Роман не кричал. Просто кончилось.
С Николаичем до развода было нормально. Не дружба, но уважение. Роман чинил ему забор, менял проводку в доме, привозил запчасти для мотоблока. Николаич после смерти жены замкнулся, говорил мало, но Романа пускал в мастерскую, доверял ключи от участка. А потом Настя сказала отцу, что они разводятся, и Николаич выбрал сторону.
Гараж начался четыре года назад, ещё при жене Николаича — Валентине Сергеевне. Роман тогда предложил: участок большой, двенадцать соток, место есть, а ему машину ставить негде. Николаич не возражал. Валентина Сергеевна сказала: «Стройте, мальчики, стройте, только мои грядки не заденьте».
Грядки он не задел. А вот три года жизни — задел.
Фундамент — первое лето. Бетон, арматура, опалубка из горбыля, миксер, который приехал в шесть утра и разбудил всю улицу. Стены — второе лето: четырнадцать поддонов пеноблока, каждый поддон Роман разгружал руками, потому что кран-манипулятор не проехал по узкому проезду. Кровля, электрика, смотровая яма, бетонный пол — третье лето. И ворота. Секционные, «Алютех», три на два с половиной метра. Он их ставил два дня, сорвал спину и неделю ходил согнувшись, а Настя мазала ему поясницу каждый вечер.
Сто пятьдесят шесть суббот. Плюс два отпуска. Если посчитать — больше тысячи часов.
Считать он начал уже после замка.
Через две недели Роман приехал снова. Не к калитке — к дому. Купил бутылку коньяка, не дорогого, «Старый Кёнигсберг» за семьсот рублей. Николаич коньяк уважал.
Николаич открыл. Стоял в дверях, не приглашая внутрь. Бакс — дворняга рыжая, бестолковая — выскочил из-за ног хозяина и ткнулся Роману в колено.
— Здорова, Николаич.
— Здорова.
— Поговорить надо.
Николаич посмотрел на бутылку, потом на Романа. Не взял.
— Говори.
— Мне бы инструмент забрать. Верстак. Вещи из гаража.
— Что в машине твоей лежит — забирай. Что в гараже — не трогай.
— Николаич, я этот гараж три года строил. Своими руками. На свои деньги.
— Ты строил для семьи. Семьи нет — разговора нет.
Роман стоял на крыльце и видел через двор стену гаража. Ворота были приоткрыты — Николаич не мог их до конца закрыть, механизм заедал с ноября. Нижнюю панель подпирал черенок от лопаты. Роман видел свой верстак, полки, банки с маслом. Всё его. Всё за чужим замком.
— Я с Настей развёлся, не с тобой.
— Бросил мою дочь — значит всё, чужой.
Роман мог бы сказать, что не бросал — что ушла Настя, что так решили вместе, что Маша ни при чём. Но Николаич уже отступил в дом, и дверь закрылась. Бутылка осталась на перилах крыльца.
Третья попытка — через Настю. Роман позвонил ей в будний день, после работы. Настя работала менеджером в «Лемана ПРО», заканчивала в семь.
— Насть, поговори с отцом. Пусть хотя бы инструменты отдаст.
— Рома, я не хочу между вами.
— Я не прошу между нами. Я прошу, чтобы он мой шуруповёрт отдал. Там болгарка, дрель, уровень, удлинитель на катушке. Это мои вещи.
— Я попробую.
Настя позвонила отцу вечером. Роман узнал результат на следующий день. Николаич сказал: «Пусть документы покажет, что это его гараж». Документов не было. Никаких. Ни договора, ни расписки, ни даже переписки — строил для семьи, на совесть, на словах.
— Он просит документы, — сказала Настя.
— Какие документы, Насть? Я при нём фундамент заливал.
— Я знаю. Но он упёрся.
Она помолчала и добавила:
— Он после мамы стал другой. Ты же видишь.
Роман видел. Но видеть и терпеть — разные вещи.
Решение пришло не сразу.
Роман сидел в пустом прицепе у сервиса «АвтоПлюс», где работал. Обеденный перерыв закончился двадцать минут назад, но шеф Дмитрич не гонял — знал, что Роман своё отработает. Роман сидел, упершись локтями в колени, и смотрел на асфальт. Мимо прошёл Лёха, напарник, спросил: «Ты чего?» Роман мотнул головой — ничего.
Ворота — секционные. Панели крепятся к направляющим на болтах. Направляющие — к стене. Пружинный механизм — наверху. Он сам это ставил. Два дня. Сто восемнадцать тысяч — ворота с монтажом, он помнил до рубля. Значит, снять — за ночь можно. Если работать спокойно, по порядку, не торопиться.
Фундамент не заберёшь. Стены не заберёшь. Крышу не снимешь без разрушения. Почти полмиллиона останется Николаичу навсегда — бетон, пеноблок, профнастил. А ворота — можно. Аккуратно, панель за панелью, как собирал — только в обратном порядке.
Роман встал, отряхнул руки и пошёл в цех. У него была неделя до следующей субботы.
Он готовился спокойно, как к обычной работе. Шуруповёрт — свой, запасной, не тот, что остался в гараже. Головки на тринадцать и семнадцать. Трещотка. Налобный фонарь «Эра» за шестьсот семьдесят рублей — купил в строительном, подержал в руке, проверил, что не мигает. Баллон WD-40. Всё поместилось в одну сумку.
Прицеп одолжил у Дмитрича. Дмитрич спросил: «Чего возить будешь?» Роман ответил: «Ворота». Дмитрич не стал уточнять.
В пятницу вечером Роман уложил Машу спать — была его неделя. Маша показала ему рисунок, который сделала на уроке ИЗО. Акварель на листе А4. Серый прямоугольник с коричневой крышей, рядом дерево и рыжая собака. Подпись детским почерком: «Гараж деда и папы».
— Это наш гараж? — спросил Роман.
— Ну да. Дедушкин и твой.
— А чей больше?
— Общий, — сказала Маша, как будто это был самый глупый вопрос на свете.
Роман убрал рисунок на холодильник, под магнит с надписью «Анапа 2023». Утром переложил в машину, на торпеду.
Суббота. Десять вечера. Апрель, ночи ещё холодные — плюс четыре. Роман припарковал машину с прицепом на просёлке, метрах в ста от участка Николаича. Дальше — пешком.
Калитка с жёлтым замком. Роман перелез через забор — невысокий, штакетник, он сам его подновлял два года назад. Подошёл к гаражу со стороны огорода. Свет в доме не горел. Николаич ложился рано, в девять, привычка с завода.
Бакс появился из темноты, бесшумно, как умеют дворняги. Не залаял — подошёл, ткнулся носом в ладонь, завилял хвостом. Узнал.
— Хоть ты меня помнишь, — сказал Роман шёпотом.
Бакс лёг у стены гаража, положил морду на лапы и закрыл глаза. Как раньше — когда Роман работал по субботам, Бакс всегда лежал рядом и дремал под звук инструмента.
Роман достал из сумки перчатки. Кожаные, рабочие, правая прожжена искрой от болгарки. Пять лет им, а сидят как новые — кожа обмялась по руке. Натянул, включил налобный фонарь на слабый режим — достаточно, чтобы видеть болты, недостаточно, чтобы светить на весь участок.
Начал сверху. Пружинный механизм. Торсионная пружина, вал, кронштейны. Он помнил порядок монтажа наизусть, потому что ставил сам и потому что потом дважды регулировал — пружина требовала подтяжки после первого года.
Первый болт пошёл туго. Прикипел за зиму. Роман взял WD-40, коротко пшикнул, подождал минуту. Попробовал снова. Щелчок — пошёл. Дальше легче.
Он работал молча. Не торопился. Откручивал крепёж, снимал панели одну за другой — каждая весила килограммов двенадцать, неудобная, длинная, но он привык таскать и не такое. Относил к забору, складывал, потом перетаскивал к прицепу. Два конца на каждую панель — от гаража до машины и обратно.
К полуночи снял все панели. Девять штук, сложены в прицеп ровной стопкой, переложены картоном, чтобы не царапались. Направляющие — следующий этап. Вертикальные, горизонтальные, радиусные. Болты на тринадцать, один за другим, без спешки.
Бакс спал. Где-то на соседнем участке прокричал петух — рано, не по расписанию. Роман усмехнулся. Единственный свидетель кроме пса — и тот с перьями.
К двум часам направляющие лежали в прицепе поверх панелей. Оставался пружинный механизм: вал, пружина, барабаны, тросы. Тяжёлое, неудобное, но Роман знал, как снимать, потому что знал, как ставить. Те же болты, те же кронштейны, только наоборот.
Руки работали сами. Голова была пустая, и это было хорошо. Не злость, не обида — просто работа. Открутил, снял, отнёс, вернулся. Ритм, к которому он привык за двадцать лет в автосервисе.
К четырём утра проём был пустой. Ровный прямоугольник в стене, три на два с половиной метра. За ним — темнота гаража, слабый блеск воды в смотровой яме, силуэт верстака.
Роман снял фонарь. Вошёл внутрь. Верстак стоял на месте — его верстак, он сам варил раму, сам стелил столешницу из сороковой доски. На верстаке — банка с гвоздями, ключ-трубка, замасленная тряпка. Николаичева жизнь, налипшая на его работу.
Он достал из кармана куртки записку. Написал дома, заранее, на листке из блокнота Маши — вырвал последний, чистый. Почерк ровный, печатными буквами: «Забрал своё. Остальное — твоё.»
Положил на верстак, прижал банкой с гвоздями. Вышел, не оглядываясь. Перелез забор. Подошёл к прицепу. Всё на месте — панели, направляющие, пружинный механизм. Ни одной царапины, ни одной погнутой рейки. Разбирал так же аккуратно, как собирал.
Шесть часов работы. Руки гудели, спина ныла — та самая спина, которую он сорвал, когда ставил эти ворота. Но прицеп был полный, и этого хватало.
Бакс проводил его до забора и сел у калитки, глядя вслед. Не скулил.
Утро. Николаич вышел на крыльцо в семь, как всегда. Кружка с чаем, телогрейка, калоши. Апрельское солнце, низкое, жёлтое, светило прямо в стену гаража.
В стену без ворот.
Николаич остановился на полушаге. Чай качнулся в кружке, но не пролился. Он стоял и смотрел на ровный прямоугольник проёма, на темноту внутри, на блеск воды в смотровой яме, на верстак с запиской.
Подошёл. Прочитал. «Забрал своё. Остальное — твоё.»
Бакс сидел у гаража и смотрел на хозяина.
Николаич позвонил Насте в восемь.
— Он ворота снял. Ночью приехал и снял.
— Кто?
— Роман. Кто ещё.
Настя помолчала. Потом спросила:
— Пап, а сколько ты заплатил за этот гараж?
Тишина. В трубке — ни слова. Потом короткие гудки.
Сосед Петрович узнал в тот же день — забор между участками из сетки-рабицы, через него видно всё. Петрович три года смотрел, как Роман строил: субботы, миксер в шесть утра, поддоны с пеноблоком. И Николаича на табуретке с кружкой тоже видел.
После обеда Николаич подошёл к забору.
— Видал?
— Видал, — сказал Петрович.
— Ворота снял. Ночью. Как вор.
Петрович поправил кепку, почесал шею.
— Ну а чего ты ждал, Володь? Парень каждую субботу бетон месил, а ты даже чаю не вынес.
— На моей земле — моё, — сказал Николаич, но голос был уже другой. Не твёрдый, как по телефону два месяца назад. Сиплый, негромкий.
— Земля твоя, — согласился Петрович. — А руки были его.
Николаич ушёл в дом, ничего не ответив.
Через два дня Петрович позвонил Роману. Они обменялись номерами давно, ещё когда Роман помогал Петровичу менять столбы забора.
— Рома, тут такое дело. Николаич вчера ездил в «Леруа». Ну, в «Лемана» эту, как её теперь. За воротами.
— И что?
— Посмотрел ценник, постоял минут двадцать у стенда, потрогал панели. И уехал. Без покупки.
Роман ничего не сказал.
— Сейчас у него проём полиэтиленом затянут. Плёнкой парниковой. Кирпичами прижал снизу, чтоб ветром не сорвало. Три года рядом с гаражом сидел на табуретке и давал советы — а проём закрыть не может.
— Понял.
— Он, кстати, звонил мне вчера. Спрашивал: «Как думаешь, вернёт?»
— А ты?
— А я говорю: «А ты бы вернул?»
Пауза.
— Он трубку положил, — сказал Петрович.
Настя позвонила Роману в среду. Не ругалась. Голос был тихий, ровный — тот же голос, каким она говорила «давай разведёмся».
— Ты мог бы просто поговорить с ним.
— Я говорил. Три раза.
— Я знаю. Просто он старый, Рома. И один.
— Я тоже один, Насть. Только мне шестьдесят три года нет, и я плёнкой проёмы не затягиваю.
Настя не стала спорить. Спросила, как Маша, договорились о выходных и повесила трубку.
Дождь начался через неделю. Затяжной, апрельский. Петрович потом рассказал: плёнку сорвало в первую же ночь. Вода затекла в гараж, в смотровую яму, на пол. Верстак намок. Гараж стоял с открытым проёмом, как рот, из которого вынули зубы.
Николаич вышел с рулеткой. Обмерил проём — три тысячи на две тысячи пятьсот, как будто размер мог измениться за неделю. Постоял. Ушёл.
Такие истории — когда чужой труд считают подарком, а потом меняют замок — случаются не только в этом посёлке. На канале их будет ещё.
Роман ехал по трассе в то воскресенье, когда ворота ещё лежали в прицепе. Прицеп позвякивал панелями на каждой кочке — не громко, ровно. Утро, дорога пустая. Та самая дорога, по которой он три года ездил каждую субботу. Мимо заправки, мимо поворота на карьер, где брал песок для фундамента, мимо указателя на посёлок.
На торпеде лежал рисунок Маши. «Гараж деда и папы.» Акварель подсохла, бумага чуть загнулась по краям. Роман не убирал.
На пассажирском сиденье — перчатки. Правая прожжена, кожа потемнела и стала мягче в том месте, где попала искра. Левая целая.
Радио поймало какую-то утреннюю передачу — мужской голос бубнил про погоду на неделю. Роман не переключил. В зеркале заднего вида — дорога, прямая, серая. Он знал на ней каждую яму.
Больше не надо