Нина начала разбирать кладовку в субботу утром, когда Борис уехал на рынок, а Кирилл ещё спал.
Март в том году никак не мог определиться. Ночью подмерзало, к полудню текло с крыш, и асфальт во дворе стоял в мелких лужах, похожих на осколки зеркала. Нина надела старый халат, повязала волосы косынкой и открыла кладовку. Запах оттуда шёл знакомый: нафталин, картон, немного пыли с привкусом старого дерева. Семь лет этот запах был частью квартиры, как скрипучая ступенька на лестнице или отставший угол обоев в прихожей.
Она собиралась найти весенние сапоги.
Просто весенние сапоги.
Кладовка была узкая, глубиной в два шага. Вдоль левой стены тянулась полка с банками: огурцы, помидоры, компот из яблок урожая девяносто третьего, три банки варенья без этикеток. Нина каждый раз говорила себе, что надо подписать, и каждый раз забывала. Справа стояли лыжи, которыми не пользовались с восемьдесят девятого, санки Кирилла, сломанный торшер, который Борис собирался починить ещё позапрошлой зимой.
Сапоги нашлись быстро. Но пока она тянулась за ними, задела старый чемодан, и он сполз с верхней полки.
Чемодан был тёмно-коричневый, дерматиновый, с никелированными замками. Борис привёз его от матери после свадьбы. В нём лежал его парадный костюм — тёмно-синий, в тонкую полоску, который он надевал дважды: на собственную свадьбу и на похороны Нининого отца в девяносто первом. Чемодан упал плашмя, и один замок щёлкнул.
Нина подняла его, поставила на пол.
Замок больше не держал. Крышка приоткрылась сама.
Она хотела просто закрыть. Убрать обратно. Идти варить кашу Кириллу. Но замок щёлкнул так, что видно было: под костюмом что-то лежит.
Она откинула крышку до конца. Костюм лежал аккуратно сложенный, в целлофановом пакете. Нина его не трогала. Смотрела на уголок зелёной обложки, который виднелся из-под пакета. Потом взяла двумя пальцами и вытащила.
Сберкнижка. Маленькая, зелёная, в твёрдой обложке с надписью «Сберегательный банк СССР». Углы чуть потёрты. На обложке ничего не написано.
Нина постояла секунду. Потом открыла.
Первая страница. Имя вкладчика: Свиридов Борис Андреевич. Адрес отделения: улица Парковая, 14. Дата открытия счёта: 15 июля 1988 года.
Они поженились в апреле восемьдесят восьмого.
Нина это знала хорошо. Она сама шила платье у Зинаиды Марковны с Набережной, платье вышло немного широкое в плечах, и на фотографиях это видно. Апрель, восемьдесят восьмой, ЗАГС на Советской улице, потом стол в кафе «Дружба», семнадцать гостей, торт с лебедями.
Июль восемьдесят восьмого. Три месяца после свадьбы.
Она перевернула страницу.
Записи шли ровными строчками, каждая вписана от руки, синими чернилами. Кассир писала чисто, с небольшим наклоном вправо. Дата. Сумма прихода. Сумма расхода. Остаток.
Нина пробежала взглядом вниз.
Записей было много. Она перевернула ещё страницу, ещё. Книжка была почти вся заполнена.
Она вернулась к первой записи и начала читать медленно.
15.07.1988. Приход: 0. Расход: 90 рублей. Остаток: 0.
Она не сразу поняла. Потом перечитала. Девяносто рублей сняли в день открытия счёта? То есть счёт открыли, положили деньги и сразу сняли? Или счёт открыли раньше, и здесь только фиксация снятия?
Следующая запись:
15.08.1988. Приход: 0. Расход: 90 рублей. Остаток: 0.
Остаток всегда ноль.
15.09.1988.
15.10.1988.
15.11.1988.
Нина опустилась прямо на пол кладовки, не вставая. Пол был холодный, она не заметила.
Каждое пятнадцатое число.
Всегда снятие. Никогда приход.
Она не могла понять, где деньги берутся. Потом поняла: это другой счёт. Это счёт только для снятия. Сюда кто-то переводит — или приносит в кассу — а потом Борис каждое пятнадцатое приходит и снимает.
Она листала дальше. Руки были спокойные, она удивилась этому. Просто листала, просто читала цифры.
В восемьдесят восьмом — девяносто рублей каждый месяц.
В восемьдесят девятом — девяносто.
В девяностом — сто десять. Потом сто тридцать. Суммы начали расти.
В девяносто первом — ступенькой вверх.
В девяносто втором и девяносто третьем — столбик цифр с нулями в конце, инфляция делала своё дело.
В девяносто четвёртом и девяносто пятом — снова рубли, деноминация ещё не случилась, но уже шло к тому.
Нина считала не суммы. Она считала строки.
Двенадцать строк в год. Семь лет.
Восемьдесят четыре операции.
Она сидела на полу кладовки и держала в руках книжку с восемьюдесятью четырьмя записями, и в голове у неё было тихо.
Борис получал зарплату в кассе предприятия. Каждое первое число. Расписывался в ведомости, получал конверт. Домой приносил конверт и клал на холодильник. Нина брала, откладывала на квартиру, на еду, на Кирилла.
Она никогда не знала точной суммы.
Борис говорил: столько-то. Она записывала в тетрадку и считала. Иногда не хватало, она говорила ему. Он пожимал плечами: «Цены растут, что поделаешь». Она соглашалась. Да, цены растут.
Нина попробовала посчитать сейчас, в уме.
Если каждый месяц девяносто рублей в восемьдесят восьмом, то это сколько от зарплаты? Она не помнила точно, сколько он получал тогда. Рублей сто восемьдесят? Двести?
Половина.
Это была половина.
Она встала с пола. Вышла из кладовки, прошла на кухню. Поставила сберкнижку на стол, прижала её ладонью, как будто та могла куда-то деться. Налила воды из-под крана. Выпила стоя, глядя в окно на мокрые крыши.
Потом вернулась к столу и открыла книжку снова.
Восемьдесят девятый год. Они хотели взять путёвку в Сочи. Профсоюзная, льготная, почти даром. Борис сказал: не получается с деньгами, в другой раз. Нина не спорила. В другой раз так и не случилось.
Девяностый год. Кирилл родился в июле. Нина ушла в декрет. Деньги стали совсем в обрез. Она шила на дому, немного, соседкам, чтобы добавить. Помнила, как считала каждый рубль на молочную смесь.
В июле девяностого в сберкнижке стоит: расход 110 рублей.
Нина провела пальцем по строчке.
Кириллу было две недели.
Из комнаты донёсся звук. Кирилл проснулся. Нина слышала, как он там возится, как сползает с кровати, как шлёпает босыми ногами по полу. Потом появился в дверях кухни. Пятилетний, рыжеватый, в длинной ночной рубашке, которая уже была мала и задиралась.
В руках он держал синюю чашку с отбитой ручкой.
— Мам, чай.
— Сейчас.
— Горячий?
— С молоком сделаю, тёплый.
Он кивнул и ушёл. Нина убрала сберкнижку под газету, которая лежала на столе. Поставила чайник. Достала чашку Кирилла.
Ручка у неё отбилась в феврале. Кирилл уронил, нечаянно. Он тогда так расстроился, что даже не плакал, просто стоял и смотрел на ручку на полу. Нина сказала: ничего страшного, чашка цела, пить можно. Он спросил: а новую купим? Она сказала: потерпи, денег сейчас нет.
Деньги кончались каждый месяц. Всегда немного не хватало.
Нина налила Кириллу чай с молоком, отнесла в комнату, вернулась на кухню. Достала из-под газеты сберкнижку.
Девяносто первый год. Умер Нинин отец, в октябре. Борис тогда хорошо держался, всё взял на себя: похороны, поминки, разговоры с родственниками. Нина была ему благодарна. Она и сейчас благодарна. Это правда.
В октябре девяносто первого в книжке: расход.
В ноябре: расход.
Каждое пятнадцатое.
Нина думала о холодильнике.
«ЗИЛ», большой, белый, с выпуклой дверцей. Он появился у Валентины в ноябре девяностого. Нина тогда приехала с Кириллом на руках, зашла на кухню и увидела: стоит новый холодильник, гудит, блестит хромированной ручкой.
— Откуда?
Валентина была на кухне, гремела кастрюлями.
— Племянник помог. Лёша. У него связи, достал по знакомству.
— Надо же.
— Ну вы молодые, вам не понять, как это бывает.
Нина тогда не думала ничего плохого. Лёша так Лёша. Племянник есть племянник. Она посадила Кирилла на клеёнку, стала кормить.
Теперь она открыла книжку на ноябре девяностого.
15.11.1990. Расход: 230 рублей.
Больше обычного. В два раза больше.
Нина закрыла книжку. Положила обе ладони сверху. Посмотрела в окно. Там всё так же капало с крыш, и лужи во дворе всё так же стояли осколками зеркала.
Она подумала про конверт.
Конверт был зимой девяносто третьего. Нина нашла его случайно, в кармане пальто, когда разбирала вещи после стирки. Обычный белый конверт, заклеенный. Сверху карандашом написано: «Петрович».
Она тогда спросила:
— Борис, что за конверт в кармане?
Он вошёл в прихожую. Взял конверт, посмотрел на неё. Потёр лоб указательным пальцем. Вот так вот, снизу вверх, одним движением.
— Долг отдаю Петровичу. С работы.
— Много там?
— Не очень. Он выручил в том месяце.
— А кто такой Петрович?
— Ну Петрович. Из отдела снабжения. Ты его не знаешь.
Нина кивнула и пошла на кухню. Она тогда не думала ни о чём таком. Борис работал, Борис решал рабочие вопросы. Долг так долг.
Теперь она вспомнила: он потёр лоб.
Он всегда тёр лоб, когда говорил что-то, что не хотел говорить.
Она это знала. Она это видела семь лет. И ни разу не придала значения.
Нина встала из-за стола. Прошла в прихожую. Достала из шкафа его зимнее пальто, тёмно-серое, с пуговицами. Сунула руку в правый карман. Там был носовой платок и трамвайный билет. В левом кармане ничего.
Она вернулась на кухню.
В январе девяносто третьего в книжке: расход.
Конечно расход. Пятнадцатое. Как всегда.
Через сколько минут она так сидела, Нина не знала. Где-то на улице гудела машина, потом замолчала. Кирилл в комнате что-то строил, слышно было, как падают кубики. Капало с крыши за окном.
Нина думала о сберкассе.
Борис каждый месяц уходил в сберкассу. «Заплачу за квартиру», говорил. Или: «Сберкнижка, надо отметиться». Иногда: «Там очередь, часа на два, не жди». Она и не ждала. Он уходил утром, возвращался в обед. Обычное дело.
Сберкасса была на Парковой. Нина там бывала несколько раз, по своим делам, давно ещё. Деревянные перегородки, стекло, кассир с очками на цепочке. Запах штемпельной краски и старой бумаги. Длинная очередь на деревянных скамейках. Люди с книжками, с квитанциями.
Борис ходил туда каждое пятнадцатое. Семь лет. Восемьдесят четыре раза.
Она попыталась представить его там. Вот он стоит в очереди. Вот подходит к окошку. Протягивает книжку. Говорит сумму. Кассир записывает синими чернилами, ставит печать.
Что он думал в этот момент?
Думал ли вообще о чём-нибудь?
Нина не знала. И поняла вдруг, что за семь лет, с апреля восемьдесят восьмого, она так и не узнала об этом человеке чего-то главного.
Он вернулся в половине первого.
Нина слышала, как ключ в замке, как он снимает пальто в прихожей, как говорит что-то Кириллу. Кирилл смеётся. Борис всегда умел его рассмешить, одним словом, одним жестом, это у него получалось легко.
Нина сидела за кухонным столом.
Сберкнижка лежала посередине стола. Она её не прятала.
Борис вошёл на кухню. Поставил на пол пакет с рынка. Посмотрел на стол.
Он увидел книжку. Нина видела, как он её узнал: по тому, как чуть остановился. Одна секунда, не больше. Потом подошёл к раковине, стал мыть руки.
— Капуста была хорошая. Взял три кочана.
Нина ничего не сказала.
Он вытер руки полотенцем. Обернулся.
— Нина.
— Я слушаю.
Он посмотрел на книжку. Потом на неё. Потёр лоб.
— Это...
— Я знаю, что это.
Она произнесла это ровно. Не кричала. Голос был её, обычный, чуть тише обычного, пожалуй.
Борис сел напротив. Пальто он уже снял, сидел в свитере, тёмно-зелёном, с вытянутыми манжетами. Нина видела этот свитер три зимы. Знала, что манжеты вытягиваются потому, что он закатывает рукава на работе.
— Мама одна, — сказал он. — Пенсия маленькая. Ты же знаешь, какая у неё пенсия.
Нина знала. Пенсия у Валентины была небольшая, это правда. Она жила в однокомнатной квартире на другом конце города, ходила на рынок с авоськой, покупала подешевле.
— С новым холодильником, — сказала Нина.
Борис не ответил.
— С ноября девяностого года.
— Нина...
— В том месяце ты снял в два раза больше.
Он положил руки на стол. Большие руки, с тёмными волосками на тыльной стороне. Нина смотрела на его руки и думала: я знаю эти руки. Семь лет я знаю эти руки.
— Я не мог иначе, — сказал он. — Она же мать. Я не мог просто смотреть, как она живёт. Ты понимаешь?
— Я понимаю.
— Ну вот.
— Я понимаю, что она твоя мать.
Он выдохнул и чуть расслабил плечи. Нина это видела.
— Но я не понимаю вот что, — сказала она. — Когда ты собирался мне сказать?
Он поднял взгляд.
— Что?
— Когда. Ты. Собирался. Мне сказать.
Он молчал. Долго. Так долго, что Нина успела услышать, как капает кран. Она давно просила починить кран, Борис говорил: займусь на выходных. Не починил.
— Ну, — начал он. — Понимаешь, это сложно объяснить...
— Когда?
Пауза.
— Борис.
Он смотрел на стол.
— Никогда, — сказал он тихо. — Ты бы не поняла.
Нина услышала эти слова. Не раз и не два — она их услышала так, как слышат что-то, что потом уже не расслышать обратно. Не «не успел». Не «хотел, но». Не «собирался, когда будет удобный момент».
Никогда.
Он принял это решение. В июле восемьдесят восьмого, или раньше ещё, до свадьбы. Принял и жил с ним семь лет. Ходил в сберкассу каждое пятнадцатое, возвращался, ставил пакеты на кухне, спрашивал, что на ужин. Говорил «цены растут» когда Нина удивлялась, что не хватает. Смотрел, как она шьёт соседкам за копейки в декрете. Слушал, как она говорит Кириллу: «Потерпи, денег нет».
И никогда не собирался говорить.
Потому что она бы не поняла.
— Хорошо, — сказала Нина.
Встала. Взяла сберкнижку со стола. Положила её обратно перед ним.
— Хорошо, — повторила она.
И пошла в комнату к Кириллу.
Он сидел на полу среди кубиков. Строил что-то сложное, с башнями. Рядом стояла синяя чашка с отбитой ручкой. Он поставил её туда, чтобы не мешалась под ногами, и забыл про неё.
Нина остановилась в дверях.
Кирилл поднял голову.
— Мам, смотри. Это замок.
— Вижу. Хороший замок.
— Тут будет ещё башня. Вот сюда.
— Угу.
Она вошла в комнату. Присела рядом с ним на пол. Взяла синюю чашку. Подержала в руках. Чашка была лёгкая, тёплая ещё от чая, и то место, где была ручка, было гладкое, без острых краёв — Нина тогда осколок зашкурила наждачкой, чтобы не порезался.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Строй.
Кирилл пожал плечами и вернулся к замку.
Нина сидела на полу и держала чашку с отбитой ручкой. За стеной была кухня. Там сидел Борис. Может, смотрел на сберкнижку. Может, уже убрал её. Может, ждал, что она вернётся и они продолжат разговор.
Разговор они продолжат. Это она знала.
Но не сейчас. Сейчас она сидела рядом с Кириллом и держала в руках синюю чашку.
Новую они купят в понедельник.
Деньги на чашку найдутся.