Дарственную я увидела случайно — выпала из конверта вместе с открыткой, когда я наклонилась поднять упавшую ложку.
Десять лет вместе. Я испекла медовик по рецепту его бабушки, накрыла стол белой скатертью, которую мы получили на свадьбу и ни разу не использовали. Зажгла свечи. Максим пришёл с работы поздно, с мамой. Галина Петровна вошла первой, даже не разувшись до конца.
— Максимка, неси конверт, — скомандовала она, и он послушно достал из портфеля толстый белый конверт с золотым тиснением.
Я улыбнулась. Подумала: наконец-то он вспомнил, что дарить — это нормально. За последние три года он дарил мне подарки дважды: термос и набор полотенец. Оба раза выбирала свекровь.
Открытка внутри была банальной — голуби, кольца, штамп «С годовщиной». А под ней — сложенные втрое листы. Я развернула. Прочитала шапку. Потом ещё раз.
Дарственная на нашу квартиру. От меня — Галине Петровне.
— Это что? — Я подняла глаза на Максима.
Он смотрел в тарелку. Галина Петровна улыбалась.
— Максимушка всё правильно придумал, — она говорила медленно, как учительница первоклашке. — Ты же понимаешь, квартира записана на тебя, а вдруг что? Разводы сейчас сплошь и рядом. Лучше перестраховаться. Переоформим на меня — и все спокойны. Я же не чужая.
Я посмотрела на мужа. Он по-прежнему молчал, только кадык дёрнулся.
— Макс?
— Мам права, — он наконец поднял глаза, но смотрел куда-то мимо. — Это же формальность. Просто для порядка.
Медовик на столе источал запах корицы и мёда. Свечи оплывали, воск капал на скатерть. Я вспомнила, как пять лет назад мы оформляли эту квартиру. Галина Петровна тогда сказала: «Пусть на Лену будет, у неё кредитная история чище». Максим согласился сразу. Я подумала тогда, что это знак доверия.
— Формальность, — повторила я. — Отдать квартиру.
— Ну что ты как маленькая! — Галина Петровна махнула рукой. — Никто ничего не отбирает. Просто на всякий случай. Мало ли что в жизни бывает.
Я сложила бумаги обратно, аккуратно, по линиям сгиба. Положила в конверт. Встала из-за стола.
— Чай будете?
Максим вздрогнул от моего спокойного тона. Галина Петровна нахмурилась — она ждала эмоций, слёз, может быть, благодарности.
Я поставила чайник. Достала три чашки. Разлила. Села обратно. Галина Петровна взяла чашку, отпила, поморщилась:
— Сладкий какой.
— Я не клала сахар, — сказала я.
Она поставила чашку, посмотрела на меня внимательно. Максим всё так же сидел ссутулившись, крошил хлеб на тарелке.
— Значит, так, — Галина Петровна положила ладони на стол. — Мы завтра идём к нотариусу. Максим всё узнал, запись есть на одиннадцать утра. Ты подпишешь, и вопрос закрыт.
— Нет, — я сказала это тихо, но она услышала.
— Что «нет»?
— Не пойду к нотариусу. Не подпишу.
Максим поднял голову. Во взгляде мелькнуло что-то — испуг? облегчение? — но он снова опустил глаза.
— Ты понимаешь, что ты говоришь? — Галина Петровна повысила голос. — Максим, скажи ей!
Он молчал.
— Максим! — она стукнула ладонью по столу, чашки звякнули.
— Лен, ну пойдём, а? — он наконец посмотрел на меня. — Мам же не враг нам.
Я встала, собрала со стола тарелки. Понесла на кухню. Галина Петровна шла за мной следом:
— Ты что, совсем страх потеряла? Думаешь, раз квартира на тебе, так ты тут хозяйка? Да я эту квартиру оплатила! Я первый взнос давала!
Это была правда. Двести тысяч на первоначальный взнос дала она. Ипотеку платили мы с Максимом, я — чуть больше, потому что зарплата выше. Последние пять лет я одна платила, потому что Максим «искал себя» в трёх разных проектах, ни один не выгорел.
— Галина Петровна, — я обернулась, — вы отдали двести тысяч пять лет назад. Я выплатила два миллиона триста. Хотите, посчитаем проценты?
Она побелела. Максим встал из-за стола, подошёл, встал между нами:
— Лена, не надо так.
— Как именно не надо, Максим? — я посмотрела ему в глаза. — Не надо замечать, что твоя мама пытается забрать квартиру? Не надо напоминать, что я одна тяну эту ипотеку уже пять лет? Не надо говорить правду?
Он отвёл взгляд.
— Я думал, ты поймёшь.
— Я поняла, — я выключила воду, вытерла руки. — Поняла всё.
Галина Петровна схватила сумку:
— Максим, идём. Нечего нам тут делать.
Он посмотрел на меня, потом на неё. Взял куртку. Они ушли вместе. Дверь хлопнула, и я осталась одна в квартире, которую чуть не отдала.
На столе лежал конверт с дарственной. Я взяла его, разорвала пополам, потом ещё раз. Бросила в мусорное ведро. Задула свечи. Воск оставил на белой скатерти жёлтые пятна — не отстирается.
Максим вернулся через три дня. Позвонил в дверь, хотя у него были ключи. Я открыла. Он стоял с пакетом, в котором угадывались контуры бутылки и коробки конфет.
— Можно войти?
Я молчала. Он зашёл, разулся, прошёл на кухню. Поставил пакет на стол. Сел.
— Прости.
— За что конкретно?
Он потер лицо ладонями:
— Мама сказала, что это для моей же безопасности. Что ты можешь уйти и забрать квартиру. Я не подумал.
— Пять лет не подумал?
— Что?
— Пять лет я одна плачу ипотеку. Ты ни разу не подумал, каково мне?
Он молчал. Потом тихо:
— Я старался. Проекты не выгорели.
— Максим, я не про деньги. Я про то, что ты выбрал её. Опять.
Он посмотрел на меня, и я вдруг увидела его таким, каким он был в двадцать три — растерянным мальчиком, который ждёт, что кто-то решит за него. Тогда мне это казалось милым.
— Я не выбирал.
— Выбрал. Ты вышел с ней за дверь.
Он встал, подошёл, хотел обнять. Я отстранилась.
— Лен, ну что ты хочешь? Я же вернулся.
— Не знаю пока, — я сказала честно. — Правда не знаю.
Он ушёл. Забрал пакет с конфетами. Бутылку оставил — дорогой коньяк, который мы должны были выпить в годовщину.
Прошло две недели. Максим звонил каждый день, я не брала трубку. Галина Петровна написала мне длинное сообщение — что я разрушаю семью, что она желала лучшего, что я неблагодарная. Я не ответила.
Вчера пришло письмо от нотариуса. Оказалось, Максим записался на приём один — хотел оформить дарственную со своей стороны, подарить матери свою долю в квартире, которой у него не было. Нотариус отказал — объяснил, что квартира не его. Максим расписался в протоколе, что понял.
Сегодня он приехал утром. Я открыла дверь, потому что устала от звонков. Он выглядел плохо — не брился, похудел. Протянул мне папку:
— Это тебе.
Внутри были документы из банка. Максим оформил на себя кредит и внёс досрочный платёж по ипотеке — двести пятьдесят тысяч. Сумму, которую он должен был вносить все эти годы.
— Это не покрывает всё, — сказал он. — Но я буду платить. Каждый месяц. Устроился на нормальную работу.
Я взяла папку. Посмотрела на него.
— Зачем?
— Потому что ты права. Во всём права.
Мы стояли в дверях. Я не пригласила его войти. Он не попросился. Развернулся и пошёл к лифту. Обернулся на полпути:
— Мама больше не будет звонить. Я поговорил с ней.
Лифт увёз его вниз. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В руках — папка с документами и чужие деньги, которые не делают мне легче.
Не знаю, вернётся ли он. Не знаю, нужно ли мне это. Знаю только, что белую скатерть я выбросила — пятна от воска не отстирались. И что медовик я больше не пеку.