Сегодня в нашей литературно-мемуарной рубрике – чайные истории из жизни знаменитого русского оперного и камерного певца Федора Ивановича Шаляпина.
Родители Шаляпина – Иван Яковлевич Шаляпин, выходец из крестьян деревни Сырцы (Сырцово), «Шаляпинки тож», Вятской губернии и Евдокия (Авдотья) Михайловна, урожденная Прозорова, из крестьян деревни Дудинской Вятской губернии. К моменту рождения Федора в 1873 году отец служил в Казани – писцом в уездной земской управе. Из воспоминаний Федора Ивановича Шаляпина о детских годах в Казани.
«Отец утром в семь пил чай и отправлялся в «присутствие»... После я узнал, что «присутствие» — уездная земская управа, где отец служил писцом. До управы от нашей деревни было верст шесть; отец уходил на службу к девяти часам утра, в четыре являлся домой обедать, а в семь, отдохнув и напившись чаю, снова исчезал на службу до двенадцати часов ночи».
«Я и теперь обожаю ходить в баню, но баня в провинции – это вещь удивительная! Особенно осенью, когда воздух прозрачен, свеж, немножко пахнет вкусным грибным сырьем и теми самыми вениками, которыми бережливые люди парились, а теперь несут под мышками домой. В темные осенние вечера, скудно освещенные керосиновыми фонарями, приятно видеть, как идут по улице чисто вымытые люди и от них вздымается парок, приятно знать, что дома они будут пить чай с вареньем. Я тем более любил ходить в баню, что после нее у нас обязательно пили чай с вареньем».
«Иногда, зимою, к нам приходили бородатые люди в лаптях и зипунах; от них крепко пахло ржаным хлебом и еще чем-то особенным, каким-то вятским запахом: его можно объяснить тем, что вятичи много едят толокна. Это были родные отца – брат его Доримедонт с сыновьями... Долго пили чай, разговаривая об урожаях, податях, о том, как трудно жить в деревне; у кого-то за неплатеж податей угнали скот, отобрали самовар...Я думал: «Хорошо, что отец живет в городе и нет у нас ни коров, ни лошадей и никто не может отнять самовар!»
В возрасте девяти лет Федор Шаляпин начал петь в церковном хоре под руководством регента Ивана Осиповича Щербинина. «Однажды приказчики купца Черноярова, устраивая по какому-то случаю вечер в доме своего хозяина, предложили Щербинину дать им мальчиков-певцов; регент выбрал меня и еще двоих. Втроем мы стали ходить к приказчикам на спевки; там нас угощали печеньем и чаем, в который можно было класть сахара, сколько душа желала. Это было замечательно, потому что дома и даже в трактире, куда мы, мальчики, заходили между ранней и поздней обеднями, чай пить можно было только «вприкуску», а не «внакладку». А у приказчиков клади сахара в стакан хоть по пяти кусков! И сами они были ребята славные, говорили с нами ласково, угощали радушно».
В 1885 году отец отправил Федора из Казани учиться в заштатный город Арск в двухклассное училище с преподаванием ремесел. «Вдруг пришло письмо отца: опасно захворала мать, смотреть за нею некому, и я должен немедленно ехать домой. Я поехал с попутчиками, с обозом. Ехать было страшно холодно. Я коченел, а ехали шагом. Но зато какое наслаждение пить чай с черным хлебом на постоялом дворе».
Из воспоминаний о трудной, полной лишений, юности и начале сценической карьеры. Антрепренер, режиссер, артист Семен Яковлевич Семенов- Самарский был владельцем антрепризы «Русская комическая опера и оперетта», где начинал сценическую деятельность молодой Шаляпин. «В 1890 году я снял театр в Уфе у старого актера Полторацкого. Перед началом сезона я поехал в Казань со специальной целью набрать хор. И вот, когда весь хор у меня уже был собран, в один прекрасный день утром кто-то постучался в мою дверь в Волжско-камских номерах. Вошел молодой человек, застенчивый, неуклюжий, длинный. Очень плохо одетый, чуть ли не на босу ногу сапоги, в калошах. Стал предлагать свои услуги в хор. Это и был знаменитый теперь Шаляпин. Хор у меня был уже сформирован, для Уфы он был даже слишком велик – человек около восемнадцати. Но Шаляпин произвел на меня удивительное впечатление своею искренностью и необыкновенным желанием, прямо горением, быть на сцене. «На самых скромных условиях, лишь бы только прожить», – говорил он. Я ему предложил на первых порах 15 рублей в месяц и дал ему тут же лежавший у меня билет на проезд на пароход Ефимова. Когда он получил этот билет, казалось, что в ту минуту не было на свете человека счастливее Шаляпина. Вскоре я уехал в Уфу. Вслед за мною прибыли труппа и хор. И вот рано утром в дверь моего номера в гостинице робко постучал Федор Иванович, пришедший пешком с пристани, – а расстояние было не маленькое: версты две, три – весь в грязи. Я напоил его чаем, накормил. Так он и остался у меня в номере и с неделю прожил. Каждое утро я выдавал ему по пятачку, и Федор Иванович спускался вниз, покупал себе сайку, и мы вместе с ним распивали чай».
В 1881 году Шаляпин устроился в одну из гастролирующих театральных трупп, направлявшуюся в Баку, однако отношения с ее директором не задались. «А вскоре труппа уехала из Баку. Я остался в городе без паспорта и поступил в хор французской оперетки, где французов было человека три-четыре, а остальные евреи и земляки. Дела оперетки шли из рук вон плохо.... Денег мне не платили... Оперетка лопнула, и я буквально остался на улице... Питаться нужно было осторожно: только чаем и хлебом. А уже наступила зима», – вспоминал он.
В 1896 году Шаляпин был приглашен известным предпринимателем и меценатом Саввой Ивановичем Мамонтовым в труппу Русской частной оперы – на летний сезон в Нижний Новгород к открытию XVI Всероссийской промышленной и художественной выставки. В этой труппе Шаляпин и познакомился с будущей первой женой – итальянской балериной Иолой Торнаги. Их свадьба состоялась два года спустя. Старшая дочь Шаляпина и Торнаги Ирина Федоровна записала воспоминания матери: «В ту пору Федор был беден. Все его имущество заключалось в небольшой корзине, обшитой клеенкой. Здесь хранилась пара белья и парадный костюм: светлые брюки и бутылочного цвета сюртук. В особо торжественных случаях он надевал гофрированную плоёную сорочку и нечто вроде манжет а-ля «Евгений Онегин». Этот странный костюм ему очень шел. Но самым интересным в его имуществе были две картины – пейзажи – подарок какого-то товарища. Он бережно возил их с собой. Гордился он и самоваром, выигранным за двадцать копеек в лотерее».
Чайные истории из московский жизни. С 1904 по 1907 год семья Шаляпиных жила в двухэтажном доме №3 в 3-м Зачатьевском переулке в Москве. Из воспоминаний Ирины Федоровны.«Жизнь в Зачатьевском переулке становилась все оживленнее, круг друзей Федора Ивановича постепенно расширялся. В большом зале, где стоял рояль и где работал отец, В. А. Серов написал его портрет углем, во весь рост. В этом портрете Серов замечательно передал непосредственность и русскую широту Шаляпина. Отец охотно позировал Валентину Александровичу, а в перерывах, когда они отдыхали, моя мать угощала их чаем... За чаем Валентин Александрович делал зарисовки в свой большой альбом; таким образом нарисовал он портрет моей матери... Не успел Серов по своему обыкновению выпить чаю, как мать заявила, что чувствует себя неважно и должна уйти к себе. Валентин Александрович сразу понял, в чем дело, схватил свой альбом и, сказав, что до смерти боится подобных «происшествий», поспешно простился и убежал домой. На следующее утро наша семья пополнилась двумя близнецами».
Новинский бульвар, № 25 – следующий, с 1910 по 1922 год, московский адрес Шаляпина. Правда, в это время у него уже была вторая семья с Марией Валентиновной Петцольд, жившей в Санкт-Петербурге (их отношения и дети были узаконены лишь в 1927 году, с этой же семьей Шаляпин и отправился в эмиграцию). Иола Игнатьевна Торнаги-Шаляпина вместе со старшей дочерью Ириной Федоровной много сделала для сохранения наследия певца, и в 1988 году на Новинском бульваре открылся мемориальный музей (находится в ведении Российского национального музея музыки). В воссозданном интерьере столовой, где Шаляпин праздновал вместе с друзьями успешные бенефисы, можно видеть подлинный большой раздвижной стол, сервизы, самовары. В фондах Российского национального музея музыки хранится также принадлежавший Федору Ивановичу Шаляпину серебряный с позолотой и костяными вставками чайник, выполненный известной фирмой «Болин» (Bolin). На чайнике помещены герб Москвы и монограмма «Ф.И.Ш», что позволяет предположить: предмет был преподнесен по какому-либо торжественному и памятному поводу.
В Санкт-Петербурге также есть дом-музей Федора Ивановича Шаляпина – филиал Санкт-Петербургского государственного музея театрального и музыкального искусства. В доме 2-Б по Пермской улице (ныне улица Графтио) певец со второй семьей жил с 1915 по 1922 год, и отсюда уехал в эмиграцию. Здесь в экспозиции гостиной также можно видеть предметы чайного обихода.
Самовар, подаренный Шаляпину одной из тульских самоварных фабрик. Из экспозиции дома-музея Шаляпина на улице Графтио в Санкт-Петербурге. © Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства
К слову, интересная бытовая деталь, связанная с самоварами, содержится в воспоминаниях давнего друга Федора Ивановича Шаляпина – художника Константина Алексеевича Коровина. «После бани Шаляпин ехал домой. Заезжал к Филиппову и покупал баранки, калачи, а у Белова два фунта икры салфеточной. Сидел за чаем в халате. Калачи, баранки клал на конфорку самовара, пил чай, выпивал весь самовар и съедал всю икру». «Шаляпин проснулся и сел на тахте, протирая глаза. «А я какой-то сон видел: будто я в Питере, в номерах Мухина. И так рад, что один. Самовар у меня на столе, баранки положил на конфорку, чтобы согреть, пью чай и ем баранки с икрой, а потом иду спать».
С большой теплотой описаны в мемуарах летние загородные чаепития в имениях Шаляпина. Вот одна из бесед Шаляпина с Коровиным в эмиграции. «А знаешь ли, – сказал, помолчав, Шаляпин, – живи я сейчас во Владимирской губернии, в Ратухине, где ты мне построил дом, где я спал на вышке с открытыми окнами и где пахло сосной и лесом, я бы выздоровел. Как я был здоров! Я бы все бросил и жил бы там, не выезжая. Помню, когда проснешься утром, сойдешь вниз из светелки. Кукушка кукует. Разденешься на плоту и купаешься. Какая вода – все дно видно! Рыбешки кругом плавают. А потом пьешь чай со сливками. Какие сливки, баранки!».
А вот вспоминает дочь Шаляпина Ирина Федоровна. «Все семейство уже сидело за чаем на террасе. На столе, покрытом кустарной скатертью, красовались «ярославские туболки» (пироги с творогом), свежая земляника, варенье. Почетное место занимала большая глиняная крынка с топленым молоком, рядом лежала деревянная ложка. Отец очень любил топленое молоко и просил, чтоб его подавали в крынке и разливали бы деревянной ложкой. Он говорил, что это напоминает ему детство, когда он жил в деревне Ометово под Казанью и где в праздничные дни мать угощала его топленым молоком».
«Одним из наших любимейших деревенских удовольствий были пикники. Рано утром к даче подавалась линейка, запряженная парой лошадей. За линейкой подъезжал тарантас-шарабан, плетеный, крытый черным лаком, набитый душистым сеном, в который впрягалась лошаденка нашего общего любимца деда Емельяна из деревни Старово. На линейку усаживались малыши и гости; в тарантас садились отец с матерью, а на телегу, нагруженную всякими кульками, самоваром, посудой, вскарабкивались мы, старшие дети. И, наконец, все двигались в путь. Ездили мы чаще всего на наше излюбленное место «Обрыв», где природа была необычайно живописна. Высокий берег реки Нерль круто обрывался. Река, извиваясь среди лугов, терялась вдали, где виднелся густой сосновый лес. Пахло хвоей, цветами, осокой. Прямо на траве стелили огромную скатерть, на которую складывали все привезенное. Особенно любили мы ставить самовар. Для этого набирали сухих еловых шишек, а отец стругал лучинки, запаливал их, клал в самовар и, накрывая его сапогом, раздувал пламя. Усевшись на траве вокруг самовара, мы с особенным наслаждением уплетали деревенские сласти, запивая их горячим чаем. Отец рассказывал нам были и небылицы, на что он был большой мастер».
«Мама позвала всех на веранду обедать. Она сидела у огромного блестящего самовара, шумевшего и выводящего «семейную» мелодию. Строго и одновременно по-матерински поглядывала на нас, делая замечания: «Ирина, сиди прямо! Таня, не щипай Федю! А ты, Борис, убери локти со стола!» Она считала, что дети всегда должны знать свое место и «ходить по струнке». Пошалить мы любили!»
История о том, как Шаляпин купеческое чаепитие изображал. Как-то Шаляпин и Коровин ездили к директору Императорских театров Владимиру Аркадьевичу Теляковскому, в его имение «Отрадное», расположенное на Волге близ Рыбинска. Добирались друзья туда от Ярославля на пароходе известной компании «Самолет». «Через два дня мы уехали. Возвращались опять на пароходе «Самолет». Стоял ясный летний день. Далеко расстилалась Волга, заворачивая за лесные берега, по которым были разбросаны деревни, села и блестели купола церквей. Мы с Шаляпиным сели за стол в салоне первого класса. Шаляпин заказал чай. Снял картуз и салфетку бросил себе через плечо на поддевку. Налил чай из стакана в блюдце, взял его всей пятерней и, мелко откусывая сахар и дуя в блюдце, говорил:
– Швырок-то ноне в цене. Три сорок, не приступись. У Гаврюхина швырку досыта собака наестся. Не проворотишь. Да ведь кому как. Хоть в лепешку расстелись, а Семену крышка.
Я подумал: «Чего это Федор разделывает? Купца волжского – дровяника?» Все пассажиры смотрели на нас. Входили в салон дамы и с удивлением оглядывали Шаляпина. Я вышел из салона на палубу. Прошла какая-то женщина в нарядной шляпе. За ней – муж, держа за руку мальчика. Муж, догоняя жену, говорил:
– Это не он. Не он, уверяю тебя.
– Нет, он, – отвечала жена. Он. Я его узнала.
– Да не он же! Что ты!
– Перестань, я знаю.
Они обошли кругом по палубе. И когда приблизились опять к салону, где сидел и пил чай Шаляпин, женщина вновь бросила взгляд в окно и с уверенностью сказала:
– Он.
Муж, поравнявшись со мной, приостановился и робко спросил:
– Извините, вот вы в рубке сидели с этим высоким, чай пили, – что это – Шаляпин?
– Нет, – ответил я. – Купец. Дрова по Волге скупает…
Когда я вошел в салон, Шаляпин продолжал пить чай из блюдца и салфеткой вытирать пот с лица и со лба. Я опять подсел к нему. Он тотчас же стал снова дурить.
– Неча гнаться. Швырок-от погодит. Не волок, в лес не уйдет. Пымаем. Наш будет. В Нижнем скажу, так узнает Афросимова. Он еще поплачет. Погоди.
– Довольно, Федя, – шепнул я. – Тебя же узнали.
– А куда ему есеныть до Блудова? Блудовский капитал не перешибет, он теперь на торф переходит. Он-те им покажет. В ногах поваляются. Возьми швырок, возьми. Вот тогда-то за два двадцать отдадут. А то без порток пустит. Блудова-то я знаю.
– Довольно же! – вновь тихо сказал я».
Над воспоминаниями «Моя жизнь» Федор Иванович Шаляпин работал вместе с Алексеем Максимовичем Горьким в июне-июле 1916 года в роскошном крымском имении Форос. В свое время это имение обустроил Александр Григорьевич Кузнецов – внук и наследник известного российского чаеторговца Алексея Семеновича Губкина. Кузнецов преобразовал фирму деда сначала в торговый дом «Наследник Алексея Губкина А. Кузнецов и К°», затем в торгово-промышленное товарищество «Преемник Алексея Губкина А. Кузнецов и К°» с основным капиталом в десять миллионов рублей. Сестра Кузнецова Мария Григорьевна вышла замуж за Константина Капитоновича Ушкова – миллионера-совладельца крупных химических заводов. В 1891 году не стало Марии Григорьевны, в 1895 году – Александра Григорьевича Кузнецова. Между тем Константин Капитонович Ушков остался крупным пайщиком и активным деятелем чаеторгового Товарищества, а также владельцем имения в Форосе. В 1904 году Ушков женился на Терезе Валентиновне Елухен; в 1906 году в Москву приехала овдовевшая сестра Терезы Валентиновны – Мария Валентиновна Петцольд. В этот же год, возможно как раз в гостях у мецената и покровителя богемы Ушкова Шаляпин и познакомился с Петцольд...Такова предыстория появления в Форосе Шаляпина со второй семьей и его друга Горького в 1916 году. Конечно же, в минуты отдыха не обходилось без чаепитий.
И в завершение – две фотографии из фондов Российского национального музея музыки. Одна сделана в 1909 году в Ялте и запечатлела Шаляпина с первой женой и дочерью Ириной. На второй Шаляпин пьет чай с Сергеем Васильевичем Рахманиновым на отдыхе в Ессентуках в 1916 году.