Двор. Лавочка у подъезда. Дружок стоял на мокром асфальте и не шёл дальше — задние лапы подвели, как обычно.
— Ну давай, мальчик. Ещё чуть-чуть.
Маргарита подтянула поводок, и пёс сделал шаг, потом ещё один. Мимо прошла женщина с коляской, обогнула их обоих, не оглянувшись.
— Мам, а зачем ты с ним выходишь? Он же еле идёт.
Оксана стояла у подъезда. В руках — ключи от чужой машины.
— А затем, что ему надо, — сказала Маргарита.
— А тебе?
Маргарита не ответила. Намотала поводок на кулак и пошла к подъезду.
Маргарита проснулась от тишины.
Не от будильника, не от шума за стеной — а от того, что квартира молчала, как не молчала с тех пор, как десять лет назад замолчал Виктор. Тогда она принесла щенка, и молчание кончилось — лай с утра до вечера и стук когтей по линолеуму. Теперь стук вернулся, но это батарея щёлкала в углу, и больше ничего.
Ноги опустились на пол. Тапочки стояли ровно, носками к выходу, как всегда. Маргарита поднялась и пошла в коридор — не потому что нужно было, а потому что тело помнило: сначала коридор, за ним — поводок, за ним — дверь.
Поводок висел на крючке. Старый, из кожзама, протёртый до белёсых проплешин. На карабине — засохшая грязь, февральская, с последней прогулки. Маргарита остановилась перед ним. Рука протянулась к крючку и остановилась. Маргарита отступила. Не сняла.
За стеной у Лидии Павловны работало радио — бодрый голос диктора рассказывал про погоду, про оттепель, про то, что днём до плюс четырёх. Маргарита стояла в коридоре, и ей было всё равно, сколько градусов на улице, потому что выходить было не к кому и незачем.
На кухне — миска у стены. Железная, с вмятиной на боку. Маргарита налила чайник, поставила на плиту. Пламя занялось с третьей спички.
Может, Оксана и права. Ноги еле держат, третий этаж без лифта — двадцать минут вверх, если честно. Дружок тоже не молодел: задние лапы разъезжались на кафеле в подъезде, она придерживала его за шлейку, и оба стояли на площадке между вторым и третьим, пока не отдышатся. Может, ребёнку и правда с ним лучше. Лёшка бегает, гуляет, двенадцать лет — энергии на троих.
Чайник засвистел. Маргарита сняла его с огня и достала из шкафа одну чашку. Одну. Раньше доставала две — себе и Дружку воды в миску, заодно. Теперь доставала одну и каждый раз замечала, что шкаф стал просторнее.
***
Оксана забрала Дружка в первое воскресенье февраля. Приехала утром, без предупреждения. Маргарита открыла дверь и не успела ничего сказать — дочь уже стояла в коридоре, в коротком пальто, пахнущая машиной и духами, которых Маргарита не знала, и смотрела на собачий коврик у порога.
— Мам, я на минуту, — сказала Оксана и прошла на кухню, не разуваясь.
Константин остался в дверях. Маргарита посмотрела на зятя, но тот уставился в стену и принялся разглядывать обои с таким вниманием, будто видел их впервые.
— Лёшка просит пса на выходные, — Оксана говорила, уже открывая холодильник. — Поиграть. Мы в субботу вернём.
Дружок лежал в комнате на подстилке, которую Маргарита сшила из старого пальто Виктора. Подстилка пахла нафталином и чем-то тёплым, давно забытым. Пёс поднял морду, когда Оксана вошла, и хвост стукнул по полу — один раз, как вопрос.
— Ой, мам, — Оксана присела на корточки. — Ты же с ним еле до магазина доходишь. Куда тебе с собакой?
За окном мальчишки во дворе кидали снежки, и с каждым ударом о стену осыпалась штукатурка с карниза — мелкая белая крошка, которую никто не убирал.
— Я справляюсь, — сказала Маргарита. — Мне не тяжело.
— Мам, — Оксана выпрямилась и посмотрела на неё так, как смотрят на чужого ребёнка, когда он врёт и обе это знают. — Мне соседи рассказывают, как ты на лестнице стоишь, отдышаться не можешь. Третий этаж, без лифта. Ты и в магазин-то через день ходишь.
— Я хожу каждый день.
— С Дружком. Без него не ходишь. А с ним — еле-еле. Вот видишь, ты сама не замечаешь.
Константин стоял в дверном проёме. Маргарита повернулась к нему.
— Костя, скажи ей. Мы каждое утро гуляем, полчаса, у гаражей и обратно. Я нормально хожу.
Константин переступил с ноги на ногу. Ключи от машины тихо звякнули в кармане. Он посмотрел на Оксану, потом на пол, потом на стену.
— Ну... Оксана знает лучше, — пробормотал он и шагнул назад, в коридор.
Оксана уже цепляла поводок. Дружок встал, покачнулся — задние лапы подвели, как всегда — и потянулся к Маргарите. Ткнулся носом в её колено.
— На выходные, мам. Лёшка обещал гулять три раза в день. У нас двор огороженный, газон.
Маргарита хотела сказать что-то ещё, но Оксана уже вела пса к двери, и Дружок шёл за ней, потому что на нём был поводок, а это значит — прогулка, и он не знал, что прогулка — в другую сторону.
Дверь закрылась. Маргарита стояла в коридоре и смотрела на пустой крючок. На полу осталась рыжая шерстинка, одна, у самого порога.
***
Суббота прошла. Воскресенье прошло. Маргарита позвонила в понедельник утром.
— Оксана, когда привезёте?
— Мам, Лёшка так привязался. Ещё денёк, ладно? Он с ним спит, представляешь? На кровати, вместе. Так смешно.
В трубке слышался мальчишеский голос — далёкий, счастливый. И лай. Маргарита прижала телефон плотнее и слушала этот лай, пока Оксана не повесила трубку.
Через неделю она набрала номер снова. Оксана не взяла. Перезвонила вечером, коротко:
— Мам, занята. Дружок в порядке. Гуляем.
Следующие три звонка были такими же — гудки или пять слов на бегу. Маргарита перестала звонить по утрам. Стала звонить вечером, ровно в семь — в то время, когда раньше выходила с Дружком во двор. Тело помнило: семь часов — поводок, дверь, ступеньки. Теперь вместо ступенек — экран телефона и длинные гудки.
Однажды Оксана взяла трубку.
— Мам, я на работе. Быстро.
— Когда ты его привезёшь?
Между ними повисла пауза, и в ней было слышно, как за окном начался дождь — крупные капли били по жестяному отливу, и каждый удар был как щелчок метронома.
— Мам, — голос Оксаны стал ровным, деловым, тем самым голосом, которым она говорила с подчинёнными на своей фирме. — Ты на себя-то не тратишь, а на пса — последнее. У тебя в холодильнике шаром покати. Я открывала, видела. Кефир и хлеб. А ему — кашу с мясом варишь.
— Мне много не надо, а ему...
— Ему четырнадцать. — Оксана перебила, не дав договорить. — Он еле ходит. Ты еле ходишь. Вы оба... мам, ну ты пойми. Это ненормально. Я не могу внука привезти — у тебя всё в шерсти. Запах в квартире. Костя заходил, сам видел.
— Костя ничего не говорил.
— Костя молчит, потому что вежливый. А мне люди звонят, рассказывают, что ты по лестнице ползёшь.
Маргарита сжала трубку.
— Верни мне собаку.
— Мам, перестань. Лёшке хорошо, Дружку хорошо. Тебе отдохнуть надо. Через месяц приедем, привезём.
Через месяц. Маргарита положила телефон на стол и накрыла его полотенцем, тем самым, вафельным, которым раньше вытирала Дружку лапы после дождя.
***
Двор без собаки оказался другим.
Маргарита вышла на третий день после того разговора — заставила себя, потому что хлеб кончился. Спустилась по лестнице, держась за перила обеими руками, и на первом этаже столкнулась с соседкой Лидией Павловной — маленькой, круглой, в пуховике до колен.
— Рита! — Лидия Павловна обрадовалась так, будто увидела воскресшую. — А где Дружок?
Маргарита не ответила сразу. Лидия Павловна ждала, переминаясь с ноги на ногу, а за дверью первого этажа скулила чужая такса, и этот звук заполнял подъезд.
— У Оксаны, — сказала Маргарита наконец. — На время.
— На время? — Лидия Павловна поправила шапку. — Это она его забрала? Я видела, как они грузили. Думала — к ветеринару.
— К внуку. Поиграть.
— Поиграть, — повторила Лидия Павловна и посмотрела на Маргариту так, будто та сказала что-то не то. — А давно?
— Три... нет, четыре недели уже.
Лидия Павловна ничего не сказала. Отвернулась, открыла дверь подъезда. С улицы потянуло сыростью и мокрой землёй — пахло весной, той ранней, холодной, когда ещё ничего не растёт.
— Ты заходи, — сказала она, не оборачиваясь. — Чай попьём.
Маргарита не зашла. Дошла до магазина, купила хлеб и кефир. На обратном пути остановилась у гаражей — их с Дружком маршрут, каждое утро, в любую погоду. Дорожка была та же: асфальт с трещинами, лужа у третьего гаража, где Дружок всегда пил, и запах бензина от чужого мотоцикла, накрытого брезентом.
Одна, без стука когтей рядом и без поводка в руке.
В поликлинику Маргарита попала через неделю — давление скакнуло, и утром потемнело прямо у плиты. Терапевт, молодая женщина с усталым лицом, мерила давление и листала карту.
— Маргарита Степановна, вы похудели.
— Аппетита нет.
— Давно?
— С февраля.
Терапевт подняла голову от карты.
— Что-то случилось в феврале?
Маргарита хотела сказать правду — что у неё забрали пса, что ей не с кем вставать по утрам, что квартира превратилась в коробку без звуков. Но вместо этого пожала плечами:
— Может, я и правда не тяну. Дочь говорит — отдыхай. Вот и отдыхаю.
Терапевт выписала таблетки и направление к кардиологу. Маргарита сложила бумажки в карман и вышла в длинный коридор, где пахло хлоркой и где старики сидели вдоль стен, каждый сам по себе, каждый в своём молчании.
Маргарита набрала Оксану прямо оттуда, из коридора.
— Мам, я на совещании, — шёпотом. — Что?
— Хоть фотографию пришли. Дружка.
— Сейчас. Потом. Да пришлю, пришлю.
Фотография пришла через два часа. Маргарита сидела на кухне и долго смотрела на экран. Дружок лежал на чужом коврике — полосатом, ярком, из магазина. На нём был ошейник другого цвета, синий, вместо его рыжего. Рядом сидел Лёшка и обнимал пса за шею, и Дружок смотрел в камеру, и невозможно было понять — счастлив он или просто ждёт.
Под фотографией подпись от Оксаны: «Видишь? Ему хорошо 😊»
Маргарита увеличила снимок. Подстилка Виктора — та, которую она шила сама, из рукавов и полочек старого пальто, — нигде не было видно.
На следующее утро Маргарита достала из ящика расписание электричек. Город Оксаны — три часа от станции до станции, потом автобус, потом пешком. Она разложила расписание на столе и стала считать пересадки, водя пальцем по строчкам, и палец подрагивал, потому что строчки были мелкие, а очки — слабые.
Собрала сумку. Положила таблетки и бутерброд, завёрнутый в салфетку. Надела пальто. Остановилась у двери — на крючке висел поводок, и она посмотрела на него так, будто ждала, что он объяснит ей, как ехать три часа с больными ногами, одной, в марте, по чужому городу.
Не поехала. Повесила пальто обратно и убрала сумку в шкаф.
Лидия Павловна узнала от кого-то — может, увидела в окно, как Маргарита выходила с сумкой и вернулась через пять минут. Позвонила Оксане. А та перезвонила матери через полчаса.
— Мам, ты куда собралась? — голос не шёпотом, не деловой — резкий, злой. — Ты упадёшь по дороге! Тебя скорая заберёт, а мне потом отвечать! Сиди дома!
— Верни мне собаку, — сказала Маргарита, и собственный голос показался ей тонким, будто не она говорила, а кто-то маленький внутри неё.
— Мам, мне Лидия Павловна позвонила. Сказала, ты по двору ходишь как потерянная. Я волнуюсь за тебя, а ты мне нервы мотаешь. У меня работа, у Кости командировки, Лёшка в школе, а мне ещё за тебя бояться?
— Мне не нужна забота. Мне нужен Дружок.
— Мам, — и тут голос Оксаны стал тихим, спокойным, страшным. — Собака не твоя. Она наша общая. А ты не справляешься. Точка.
Короткие гудки. Маргарита стояла с телефоном у уха и слушала их — один, два, три, — пока экран не погас.
Потому что он не нужен. Он — аргумент.
***
Ночь была длинной.
Маргарита лежала на кровати с открытыми глазами и слушала квартиру. Холодильник гудел ровно, батарея щёлкала, и где-то далеко, через двор, лаяла чужая собака — коротко, зло, на прохожего. Маргарита считала паузы между щелчками батареи и думала, что раньше никогда их не слышала, потому что рядом сопел Дружок, и его дыхание заполняло комнату, и ночь была нестрашной.
Встала в два часа. Босиком прошла в коридор.
Коврик лежал у двери — тот самый, Дружков. Маленький, вытертый, с рыжими шерстинками, въевшимися в ткань. Маргарита опустилась на пол рядом с ним. Ноги согнулись с трудом, колени хрустнули, но она села, подтянула коврик к себе и положила на колени.
Когда он последний раз лежал тут, на этом коврике? Четыре недели назад. Нет — пять. Или четыре? Она сбилась со счёта. Февраль кончился, март начался, а она сбилась со счёта, потому что без утренних прогулок дни стали одинаковыми.
— Дружок, — сказала она вслух, в пустой коридор. — Ну что, пойдём?
Ничего.
— Ты бы сейчас залаял, — сказала Маргарита. — Ты всегда лаял, когда я поводок снимала. Тихо, но лаял. Как будто спрашивал — а сегодня идём? И мы шли.
Она погладила коврик. Шерстинки кололись под ладонью.
Каждое утро, все четырнадцать зим, в любую погоду. Виктор умер — она выла в подушку, а утром надела пальто и вышла с Дружком, потому что ему надо. Колени распухли, врач сказал «меньше нагрузки» — она всё равно вышла, потому что ему надо. Оксана предлагала переехать к ним — отказалась, потому что у Оксаны пятый этаж и нет лифта, а Дружку нельзя столько ступеней.
Вся жизнь — вокруг него. Не потому что собака. А потому что без него — никого.
— Они тебе новый ошейник купили, — прошептала Маргарита коврику. — Синий. А твой рыжий, наверное, выбросили.
Поводок на крючке качнулся — сквозняк из-под двери, мартовский, с запахом мокрого бетона. Маргарита подняла голову и посмотрела на него, и поводок висел неподвижно, как всегда, как будто ждал.
Она просидела на полу до рассвета. Потом встала, держась за стену, и пошла на кухню варить кашу. По привычке отмерила две порции гречки — себе и Дружку — и только когда крупа посыпалась в кастрюлю, остановилась. Отсыпала половину обратно в банку. Поставила на огонь.
За стеной Лидия Павловна включила радио. Диктор бодро рассказывал про пробки на кольцевой, и Маргарита подумала, что в городе Оксаны тоже пробки, и, может, Лёшка опаздывает в школу, и, может, утром некому гулять с Дружком, и он стоит у двери и ждёт, и никто не приходит, потому что всем некогда.
***
Оксана приехала в субботу. Без предупреждения — как в прошлый раз. Маргарита увидела из окна серую машину Константина во дворе и Оксану на крыльце, в том же пальто.
Собаки с ней не было.
Маргарита открыла дверь, и Оксана вошла, как всегда, не разуваясь, и прошла в кухню, и села за стол, и только тогда посмотрела на мать.
— Мам, я без собаки.
Константин остался в коридоре. Маргарита слышала, как он переминается с ноги на ногу, как ключи позвякивают в кармане. Она стояла в дверях кухни и ждала.
— Я не привезла Дружка, — сказала Оксана. — И не привезу.
За окном ветер гнал по асфальту пустой пластиковый стакан, и он скрёбся о бордюр, и этот звук был единственным, что заполняло кухню, потому что Маргарита молчала.
— Лёшка к нему привык. Спит с ним. В школу не вытащишь — хочет гулять с собакой. Впервые ребёнок сам встаёт в шесть утра, мам. Впервые.
— А я?
— А тебе тяжело, — Оксана сказала это спокойно, как факт. — Ты похудела, давление прыгает, ноги не ходят. Если с тобой что-то случится на прогулке — кто виноват? Я. Потому что знала и не забрала.
— Ты забрала. Собаку забрала.
— Я забрала проблему. Тебе станет легче, просто ты ещё не привыкла.
Маргарита посмотрела на дочь. На её ровную спину, на короткую стрижку, на пальцы, которые стучали по столу — быстро, деловито, как по клавиатуре. Оксана не смотрела на мать. Смотрела в телефон, который лежал экраном вверх, и экран мигал — кто-то писал, и Оксана отвечала одним пальцем, не поднимая головы.
— Костя, — позвала Маргарита.
Константин появился в дверях. Высокий, сутулый, с бородкой, которая делала его похожим на извиняющегося человека даже когда он ни в чём не виноват.
— Костя, ты же видишь, — Маргарита говорила тихо, но чётко, как на швейной фабрике, когда нужно было перекричать машинку, но нельзя было кричать. — Без него мне незачем выходить. Я и так уже неделю не спускалась. Скажи ей.
Константин смотрел на Оксану. Оксана не поднимала головы от телефона. Потом он перевёл взгляд на Маргариту и на секунду задержался — но не сказал ничего. Достал ключи из кармана, повертел в пальцах и убрал обратно.
— Ну вот, — сказала Оксана, даже не повернувшись. — Костя тоже считает, что так лучше.
— Костя ничего не сказал.
— Вот именно.
Маргарита стояла в дверях кухни и смотрела, как Оксана встаёт, убирает телефон в карман, одёргивает пальто. Дочь прошла мимо неё в коридор, и от неё пахло тем же — машиной и чужими решениями.
— Мам, я привезу Лёшку на следующей неделе. Он тебе расскажет, как Дружок. Покажет видео. Хорошо?
Маргарита не ответила. Оксана обулась, открыла дверь, вышла. Константин шагнул следом, но на пороге остановился и обернулся. Посмотрел на поводок, висящий на крючке. Протянул руку — почти коснулся кожзама — и отдёрнул. Опустил голову и вышел.
Дверь закрылась.
Маргарита стояла одна в коридоре. Поводок на крючке. Пустой коврик. За дверью — шаги вниз по лестнице, два голоса, потом один, потом ничего.
***
В машине Оксана достала телефон и набрала номер.
— Лёш, мы едем. Скоро будем. Дружка покормил?
В динамике раздался лай — далёкий, хриплый, стариковский. Оксана хмыкнула.
— Вот и молодец. Слушай, бабушка расстроилась немножко, но привыкнет. Она всегда так — поплачет и привыкнет. В следующий раз приедем, фотки покажешь, она и успокоится.
Константин вёл машину молча. Смотрел на дорогу.
— Кость, — Оксана убрала телефон. — Ну что ты молчишь?
— Ничего.
— Ты считаешь, я неправа?
Константин не ответил. Повернул на развязку, пропустил автобус.
— Я для неё же стараюсь, — Оксана поправила ремень безопасности. — Ей семьдесят три, с собакой она себя угробит. Упадёт на лестнице — и всё, перелом шейки бедра, как у Зинаиды Николаевны из третьего подъезда. Помнишь? А ей потом кто? Мне — ухаживать, тебе — возить. А мне некогда, Кость. У меня квартальный отчёт, Лёшка на олимпиаду едет, я не... я не могу ещё и это.
Константин молчал и включил поворотник, не глядя в зеркало.
— Мам вообще... — Оксана смотрела в окно. — Она последние годы странная стала. С собакой разговаривает. Вслух. Как с человеком. Мне Лидия Павловна звонила, рассказывала. «Ваша мама, — говорит, — с псом разговаривает через стену, я слышу каждое слово». Это нормально, по-твоему?
— Она одна живёт, — сказал Константин тихо.
— Вот именно. Одна. С собакой. Которая тоже еле ходит. Две развалины в одной квартире. Я ей говорила — переезжай к нам. Не хочет. Говорила — давай помощницу наймём. Не хочет. А собаку — пожалуйста, собаку ей верни. Знаешь что? — Оксана повернулась к мужу. — Она всю жизнь такая. Ей бы мученицей быть. Ей без страдания скучно.
Константин прибавил громкость радио, хотя радио не играло.
— Оксана...
— Что?
Он хотел сказать что-то. Рот открылся и закрылся. Потом — снова дорога, поворотник, молчание.
— Вот, — сказала Оксана удовлетворённо. — Правильно. Потому что я права. А она привыкнет. Месяц — и забудет. Заведёт себе герань, как все нормальные бабки. Будет поливать. А то собака, видите ли. В её-то возрасте. Швея на пенсии с артритом — и гуляет с псом по гололёду. Смешно же, Кость, ну.
Константин не засмеялся. Смотрел на дорогу. Фонари мелькали по лобовому стеклу — один за другим, равномерно, как щелчки батареи в пустой квартире, где старуха стояла у крючка с поводком и слушала, как за стеной работает чужое радио.
— А подстилку его, — сказала Оксана, — ту, вонючую, из пальто, — я выбросила. Купила нормальный лежак. Из «Четырёх лап». Ортопедический. Между прочим, три тысячи.
Константин нажал на газ. Машина ушла на трассу, и город Маргариты остался позади — с его третьим этажом без лифта и пустым ковриком у двери, где на крючке висел поводок с засохшей грязью от последней прогулки, который никто не снимет.
Если Вас тронула эта история — подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение 🖤