Я думала, что боль прошлого утихла. Что я зажила те раны. Но ночью, когда дом затихает, я снова слышу его голос: „Ты думала, я поверю, что это мой ребенок?“. И вижу ее лицо: „Я дам ей все. А ты? Ты даже памперсы купить не сможешь“. Я согласилась. Потому что другого выхода не было.
Старая рана
Я не спала этой ночью.
Лежала на узкой кровати в комнате для няни, смотрела в потолок и чувствовала, как прошлое поднимается из глубины, накрывает с головой, не дает дышать.
С тех пор как я переступила порог этого дома, воспоминания приходили обрывками. В детской, когда Алиса смеялась. На кухне, когда Кость смотрел на меня. В саду, когда его рука коснулась моего плеча.
Но сейчас, в тишине, они обрушились на меня целиком.
Я закрыла глаза, и время потекло вспять.
Три года назад
Офис строительного холдинга «Ковалев и партнеры» находился в бизнес-центре на Ленинском проспекте. Двадцать третий этаж, панорамные окна, вид на Москву-реку. Я попала туда по распределению после университета — экономист, отдел планирования.
Мне было двадцать пять. Зеленая, наивная, с горящими глазами и верой в то, что усердный труд приведет к успеху.
Я не знала, что успех приведет меня в кабинет генерального директора.
Константин Ковалев появился в моей жизни внезапно, как ураган. Я готовила отчет для его заместителя, и в документе обнаружилась ошибка — не моя, но отвечать пришлось мне. Меня вызвали «на ковер».
Я сидела в приемной, сжимая папку с бумагами, и ждала, когда секретарь скажет: «Проходите». Сердце колотилось где-то в горле. Я слышала о Ковалеве — жесткий, требовательный, не терпит возражений. Говорили, он уволил целый отдел за просрочку на один день.
— Заходите.
Я вошла.
Он сидел за огромным столом из темного дерева, листал какие-то бумаги, даже не поднял головы. Темные волосы, идеальный костюм, широкие плечи. Я тогда подумала: он похож на хищника, который затаился перед прыжком.
— Галкина? — спросил он, все еще не глядя на меня.
— Да.
— Отчет за третий квартал. Ваш.
— Мой, — подтвердила я, хотя отчет готовил Петров из соседнего отдела. Но Петров уже неделю как уволился, и его обязанности повесили на меня.
— Вы считаете, что допустимая погрешность в смете — пятнадцать процентов?
Голос ледяной. Я почувствовала, как по спине побежал холод.
— Нет, Константин Алексеевич. Допустимая погрешность — три процента.
— Тогда объясните мне, — он поднял голову, и наши глаза встретились, — почему здесь погрешность — четырнадцать?
Я смотрела в его глаза — темные, глубокие, бездонные — и забыла, что хотела сказать.
Он ждал. Я молчала.
— Я слушаю, Галкина.
— Это ошибка, — выдавила я. — Я исправлю.
— Вы исправите? — Он откинулся в кресле, сложил руки на груди. — А кто, простите, будет отвечать за то, что смета уже ушла к заказчику? За то, что мы потеряли три дня? За то, что现在我 должен объяснять инвесторам, почему цифры не сходятся?
Я молчала, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Не от страха — от унижения.
— Я не знала, — сказала я тихо. — Отчет не мой. Петров…
— Петрова здесь нет. А вы есть. — Он взял ручку, что-то написал в блокноте. — Завтра новый отчет у меня на столе. Если там будет хоть одна ошибка, вы уволены. С волчьим билетом.
Я кивнула, развернулась и вышла, сжимая папку так, что побелели костяшки.
В тот вечер я просидела в офисе до одиннадцати. Пересчитала каждую цифру, проверила каждую строчку. А когда подняла голову, чтобы потянуться, увидела его.
Он стоял в дверях, с чашкой кофе в руке, и смотрел на меня.
— Вы еще здесь? — спросил он.
— Вы сказали — завтра утром, — ответила я. — Я не успею, если уйду.
Он прошел в комнату, сел на стул напротив. Поставил чашку на стол.
— Покажите.
Я протянула отчет. Он листал страницы, и я видела, как его лицо меняется — от скептического к заинтересованному.
— Неплохо, — сказал он наконец. — Для первого раза.
— Не первого, — поправила я. — Просто первый раз, когда вы меня заметили.
Он поднял бровь.
— Дерзко.
— Правдиво.
Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то новое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание.
— Галкина, — сказал он. — Вы когда-нибудь ели нормальный ужин не в одиночестве?
Это было начало.
Любовь на двадцать третьем этаже
Наши отношения были тайной.
Он не хотел, чтобы в офисе знали. Я понимала — репутация, сплетни, пересуды. Мы встречались по вечерам, когда все расходились. Он заказывал ужин в кабинет, мы ели при свечах, которые я приносила с собой, потому что у него их не было.
Он был другим, когда мы оставались вдвоем. Не жестким начальником, не ледяным бизнесменом. Просто мужчиной, который умел смеяться, который рассказывал мне о своем детстве, о том, как потерял родителей, как пробивался с нуля.
— Я никому не позволяю приближаться, — сказал он однажды, когда я спросила, почему он один. — Люди предают. Всегда.
— А я? — спросила я.
— Ты… — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего мое сердце замерло. — Ты другая.
Я поверила.
Я поверила, когда он шептал мне на ухо, что я красивая. Когда прижимал к себе на кожаном диване в своем кабинете. Когда говорил, что я единственная, кому он доверяет.
Я не знала тогда, что доверие — это хрупкая вещь. И что его так легко разбить.
Ангелина появилась в моей жизни за месяц до того, как я узнала о беременности.
Она приехала в Москву из нашего родного города, сказала, что хочет начать новую жизнь. Я обрадовалась — мы не виделись два года. Я сняла ей квартиру, помогла устроиться на работу, познакомила с друзьями.
И с Костей.
Я не хотела знакомить их. Но Ангелина настояла: «Познакомь меня со своим мужчиной. Я же сестра, я имею право знать». Костя отнесся к этому без энтузиазма, но согласился.
Мы ужинали в ресторане. Ангелина была очаровательна — смеялась, шутила, смотрела на Костю так, будто он был центром вселенной. Я тогда не придала этому значения.
Надо было придать.
Через две недели я узнала, что беременна.
Тест показал две полоски, и у меня подкосились ноги. Я не планировала ребенка, но, когда увидела эти две полоски, поняла — хочу. Хочу этого ребенка. Хочу семью с Костей. Хочу, чтобы все было по-настоящему.
Я пришла к нему в офис вечером, когда все разошлись. Он сидел за столом, просматривал контракты.
— Кость, — сказала я. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Я беременна.
Ручка выпала из его рук. Он поднял голову, и я увидела, как его лицо меняется.
— Что?
— Я беременна, — повторила я. — Твой ребенок.
Он медленно встал. Подошел к окну, встал ко мне спиной.
— Ты уверена?
— Да. Тест показал. Я пойду к врачу, чтобы подтвердить, но…
— Сколько?
— Что?
— Сколько ты хочешь?
Я замерла.
— Что ты имеешь в виду?
Он обернулся, и его лицо было холодным, чужим.
— Сколько денег тебе нужно, чтобы решить эту проблему?
Я смотрела на него и не понимала. Не могла поверить, что он говорит это. Тот мужчина, который шептал мне о доверии, о любви, о том, что я другая.
— Кость, это наш ребенок, — сказала я, и голос дрогнул. — Я не прошу денег. Я хочу его оставить.
Он усмехнулся. Усмехнулся так, будто я сказала что-то смешное.
— Оставить? Ты серьезно? Ты, экономист без опыта, без жилья, без перспектив? Ты хочешь родить ребенка от своего босса и думаешь, что это закончится хэппи-эндом?
— Я думала, ты меня любишь.
— Люблю? — Он подошел ко мне, и в его глазах была злость. — Ты думала, я поверю, что это мой ребенок? Такие, как ты, всегда хотят зацепить богатого папочку. Я знаю, как это работает. Ты переспала со мной, теперь хочешь получить алименты на всю жизнь. Умно. Но не сработает.
Слова били, как пощечины. Я стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Это твой ребенок, — прошептала я. — Клянусь.
— А я клянусь, что если ты не решишь этот вопрос, я решу его сам. — Он взял со стола чековую книжку, написал что-то, протянул мне. — Здесь полмиллиона. Этого хватит на хорошую клинику и на то, чтобы забыть о моем существовании.
Я смотрела на чек и чувствовала, как что-то во мне умирает.
— Ты не можешь купить меня.
— Я уже купил, — сказал он. — Каждую ночь, которую ты провела в этом кабинете, ты продавала себя. Ты думала, я не понимаю?
Я развернулась и вышла.
Не плакала. Не кричала. Просто шла по коридору, спустилась в лифте, вышла на улицу.
И только там, на холодном ветру, меня накрыло.
Я стояла посреди тротуара, сжимая в руке чек на полмиллиона, и рыдала так, что прохожие оборачивались.
Он не верит. Он называет меня шлюхой. Он хочет, чтобы я убила нашего ребенка.
Я разорвала чек на мелкие кусочки и бросила в урну.
Сделка
Ангелина пришла ко мне через два дня.
Я лежала на диване в своей съемной квартире, смотрела в потолок и не могла заставить себя встать. Живот уже начал округляться, и я чувствовала, как внутри шевелится что-то маленькое, живое.
— Ты выглядишь ужасно, — сказала Ангелина, проходя в комнату. — Не ешь, не спишь? Это вредно для ребенка.
— Откуда ты знаешь? — спросила я.
— Кость рассказал. — Она села напротив, сложила руки на коленях. — Сказал, что ты пришла к нему с историей о беременности. Что он предложил тебе деньги, а ты отказалась.
Я села, чувствуя, как внутри поднимается злость.
— Ты говорила с ним?
— Мы встречаемся, — сказала Ангелина спокойно. — Уже две недели. Он сказал, что между вами все кончено. Что ты пытаешься его шантажировать.
Я смотрела на сестру и не узнавала ее.
— Ты встречаешься с мужчиной, который был моим? Который — отец моего ребенка?
— Он не твой, — Ангелина усмехнулась. — Он никогда не был твоим. Ты была для него игрушкой. Развлечением. А я… я ему нужна. Я из хорошей семьи, у меня есть образование, я знаю, как вести себя в обществе. Я могу стать его женой.
— А я?
— А ты? — Она посмотрела на меня с жалостью. — Ты — девушка, которая переспала с боссом и теперь пытается его шантажировать. Что ты думаешь, скажут люди? Что подумает суд, когда ты придешь с иском о признании отцовства?
Я молчала, чувствуя, как надежда уходит.
— Я хочу предложить тебе сделку, — сказала Ангелина. — Ты рожаешь ребенка. Я забираю его. Я буду растить его как своего. Кость не будет знать, что это его дочь — я скажу, что ребенок от другого мужчины, от которого я ушла. Ты подписываешь отказ от родительских прав.
— Нет, — прошептала я. — Это мой ребенок.
— Твой ребенок умрет в детдоме, — сказала Ангелина жестко. — У тебя нет работы. Нет жилья. Нет денег. Ты даже себя прокормить не можешь, не то что ребенка. А я дам ему все. Дом. Игрушки. Образование. Будущее.
Она наклонилась ко мне.
— Или ты хочешь, чтобы он рос в интернате? Чтобы его удочерили чужие люди? Чтобы он никогда не узнал, кто его настоящая мать? Ты этого хочешь?
Я заплакала. Впервые за эти дни я позволила себе заплакать.
— Я хочу оставить его, — прошептала я. — Я хочу быть его мамой.
— Ты не можешь быть его мамой, — Ангелина взяла меня за руку, и ее голос стал мягче. — Но я могу. Я дам ему любовь, заботу, все, что у меня есть. А ты… ты сможешь жить своей жизнью. Учиться, работать, встретить другого мужчину. Родить других детей. А этот ребенок будет в безопасности.
Я смотрела на сестру и чувствовала, что у меня нет выбора.
— Ты обещаешь, что он будет счастлив? — спросила я.
— Обещаю.
— Ты обещаешь, что я смогу иногда видеть его?
— Иногда, — кивнула Ангелина. — Я буду присылать фотографии. Рассказывать, как он растет. А когда он станет старше, я скажу ему, что у него есть тетя, которая его очень любит.
Я закрыла глаза.
— Хорошо. Я согласна.
Подпись
Через три дня после родов Ангелина пришла в палату.
Я держала Алису на руках — маленькую, теплую, с огромными глазами. Она смотрела на меня, и я чувствовала, как сердце разрывается на части.
— Пора, — сказала Ангелина. Она протянула мне папку с документами. — Подписывай.
— Дай мне еще немного, — попросила я. — Еще один день.
— Нет. Кость приедет завтра. Он не должен видеть ребенка.
Я смотрела на дочь, на ее крошечные пальчики, на родинку на шее — точно такую же, как у меня.
— Я назвала ее Алисой, — сказала я. — Ты не против?
— Алиса — хорошее имя, — Ангелина кивнула. — Я оставлю.
Я поцеловала дочь в лоб. В щеки. В родинку на шее.
— Я люблю тебя, — прошептала я. — Я всегда буду тебя любить. Прости, что не могу быть с тобой. Прости, что я слабая. Прости…
— Вероника, — голос Ангелины стал жестким. — Подписывай.
Я взяла ручку.
Буквы расплывались перед глазами. Я поставила подпись на каждом листе, чувствуя, как вместе с чернилами из меня вытекает жизнь.
Потом Ангелина взяла Алису на руки.
Девочка заплакала, почувствовав, что ее оторвали от меня. Тоненько, жалобно, как котенок.
— Не плачь, — сказала Ангелина. — Ты теперь моя. И ты будешь счастлива.
Она вышла.
А я осталась одна в пустой палате, сжимая в руках детскую распашонку, которую сняла с Алисы перед тем, как отдать.
Я лежала и слушала, как стихает детский плач в коридоре.
И плакала вместе с ней.
После
Через месяц я не могла встать с кровати.
Врач сказал: послеродовая депрессия, тяжелая форма. Прописал антидепрессанты, которые делали меня овощем. Я спала по шестнадцать часов, а когда просыпалась, смотрела в стену и не видела ничего.
Ангелина присылала фотографии. Алиса росла, улыбалась, спала в дорогой кроватке, ела из красивых бутылочек. Она была счастлива. По крайней мере, на фотографиях.
Я смотрела на эти снимки и не чувствовала ничего. Пустота. Только пустота.
Владислав нашел меня через полгода.
Он приехал, увидел меня — исхудавшую, с пустыми глазами, с грудой немытой посуды в раковине — и не сказал ни слова. Просто снял пиджак, вымыл посуду, сходил в магазин, сварил суп.
— Ты будешь есть, — сказал он. — Не для себя. Для Алисы. Когда-нибудь она вернется к тебе. И ты должна быть сильной.
Я посмотрела на него и впервые за полгода заплакала.
— Ты веришь, что она вернется?
— Верю, — сказал он. — И ты будешь бороться за нее. Сколько бы времени это ни заняло.
Я начала есть. Потом начала выходить на улицу. Потом перестала принимать таблетки — с разрешения врача. Потом пошла на работу.
А через два года я сказала Владу:
— Я хочу вернуться. Хочу забрать дочь.
Он не удивился.
— Я помогу, — сказал он. — Но будь готова. Это будет война.
— Я готова.
Я не была готова. Ни к тому, что увижу Алису и не смогу обнять. Ни к тому, что Ангелина станет моим врагом. Ни к тому, что Кость посмотрит на меня и воскресит все, что я похоронила.
Но выбора не было.
Я должна была вернуться.
Возвращение
Я открыла глаза.
Комната для няни была залита лунным светом. Часы показывали три ночи.
Я лежала на узкой кровати, и щеки были мокрыми от слез.
Три года, — думала я. — Три года я шла к этому моменту. Три года я собирала себя по кусочкам, чтобы быть сильной. Чтобы вернуться.
В коридоре послышались шаги. Легкие, детские.
Я встала, подошла к двери, приоткрыла.
Алиса стояла в коридоре, сонная, взлохмаченная, с зайцем под мышкой.
— Ника? — позвала она шепотом.
— Я здесь, — я вышла, присела перед ней. — Что случилось?
— Приснилось страшное, — она потянулась ко мне, обняла за шею. — Ты ушла. Как та тетя с фотографии.
У меня сжалось сердце.
— Я не уйду, — сказала я, прижимая ее к себе. — Я здесь. Я всегда буду здесь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она уткнулась носом мне в плечо, и я почувствовала, как ее дыхание выравнивается.
— Ты пахнешь как та тетя, — сказала она сонно. — На фотографии. Так же.
Я закрыла глаза, чувствуя, как слезы текут по щекам.
— Спи, Алиса. Спи, моя девочка.
Я взяла ее на руки — легкую, как перышко — и отнесла в детскую. Уложила в кровать, поправила одеяло.
Она схватила меня за руку, не отпускала.
— Не уходи, — прошептала она.
— Не уйду.
Я села на край кровати, и она заснула, сжимая мою руку в своих маленьких ладошках.
Я смотрела на нее, на родинку на ее шее, на спутанные кудри, и чувствовала, как прошлое отпускает.
Я здесь, — думала я. — Я вернулась. И больше никогда не уйду. Ни ради него. Ни ради нее. Ни ради кого бы то ни было.
Я твоя мать, Алиса. И однажды ты узнаешь правду.
А пока… я просто Ника. Няня, которая любит тебя просто так.
Продолжение следует...
А как вы думаете, что будет в следующей главе?
- Узнает ли Константин правду о том, как Вероника подписала отказ?
- Сможет ли Вероника простить его за те слова, которые он сказал три года назад?
- И что сделает Ангелина, когда поймет, что Вероника не уходит, а Кость начинает задавать вопросы?
Пишите в комментариях! Как вы думаете, есть ли шанс, что Вероника и Константин смогут начать все заново, или прошлое слишком тяжелое?