— Валь, тут молока нет. Я смотрю, совсем нет. Ты что, забыла купить? — Геннадий стоял у открытого холодильника в майке и трениках, почёсывал затылок.
Валентина Сергеевна как раз снимала пальто в прихожей. С работы. В половину восьмого вечера.
— Геночка, я только вошла.
— Ну и что? Холодильник-то пустой с утра. Мы с Риммой вообще не завтракали нормально.
Римма сидела на диване — том самом, который Валентина купила ещё с мужем, в девяносто восьмом — и листала телефон. Не подняла глаза.
— Я могу сходить сейчас, — сказала Валентина.
— Ну сходи. И хлеб возьми белый, не серый. Серый Римма не ест.
Валентина повесила пальто. Взяла сумку. Пошла.
На лестнице столкнулась с Клавдией Петровной с третьего этажа.
— Валь, ты куда в такое время?
— В магазин.
— Опять за ними бегаешь? — Клавдия Петровна поджала губы. — Три месяца уже, слышу — топают, музыку включают. Когда уедут-то?
— Скоро, — сказала Валентина и быстро пошла вниз.
Сама не верила.
Геннадий появился в марте. Позвонил в дверь с двумя сумками и женой.
— Тёть Валь, мы на недельку. Там у нас ремонт в квартире, дышать невозможно. Ты же не выгонишь?
Не выгнала. Постелила в зале. Сказала — конечно, живите.
Неделя стала двумя. Две — месяцем. Месяц — тремя.
Ремонт не заканчивался. Никогда.
Поначалу Геннадий хоть иногда приносил пакет продуктов. Потом перестал. Потом начал указывать: не ту крупу варишь, чайник старый шумит по ночам, почему окно на кухне не заклеено — дует же.
Чайник Валентина поменяла.
Окно заклеила.
Крупу купила другую.
Сегодня вернулась из магазина с молоком, белым хлебом и сметаной — Римма вчера сказала, что хочет оладьи.
Поставила пакет на стол.
— О, сметану взяла? — Геннадий уже смотрел в пакет. — Маложирная? Тёть Валь, я же говорил — нам надо двадцать процентов, не пятнадцать. Вкус другой совсем.
Валентина открыла рот. Закрыла.
Пошла к себе в комнату, села на кровать.
За стеной включили телевизор. Громко.
Клавдия Петровна пила чай у Валентины на следующий день — зашла за солью, осталась на час.
— Слушай, а у него квартира где? — спросила она, обхватив кружку двумя руками.
— На Садовой. Там ремонт.
— Ремонт, — повторила Клавдия Петровна. — Я вот что тебе скажу. Моя дочка там живёт, на Садовой. Я ей позвоню, попрошу пройти мимо. Посмотреть — что там за ремонт три месяца.
— Не надо, Клав.
— Надо, Валь. Очень надо.
Валентина долила кипятку в кружку. Смотрела, как чаинки кружатся.
Геннадий в детстве был тихим мальчиком. Сестрин сын. Сестра умерла рано, Валентина помогала — деньгами, вещами, советом. Потом Геннадий вырос, женился, позвонил раз в год на Новый год. Не больше.
А тут — приехал. С сумками. С женой.
— Тёть Валь, ты у нас одна осталась, — сказал тогда. — Мы тебе не в тягость будем.
Она поверила.
Дура.
Вечером Клавдия Петровна написала в мессенджер: «Дочка прошла. Объявление на авито висит. Сдаётся однушка на Садовой. Свежий ремонт. 28 тысяч в месяц».
Валентина перечитала три раза.
Свежий ремонт.
Двадцать восемь тысяч.
Три месяца.
Она посчитала в уме. Получилось восемьдесят четыре тысячи. Восемьдесят четыре тысячи рублей Геннадий получил за то время, пока ел её хлеб и указывал на сметану.
Телефон лежал в руке. Она не двигалась.
Утром Геннадий вышел на кухню в девять, когда Валентина уже собиралась.
— Тёть Валь, ты куда с утра?
— На работу.
— А, ну да. Слушай, тут такое дело. — Он сел, потянулся. — Нам бы денег одолжить. Тысяч десять. Ну там зарплата задержалась, понимаешь.
Валентина застегнула пуговицу на куртке.
— Задержалась?
— Ну да. Бухгалтерия там мутная, ты же знаешь.
— Геночка, — сказала она медленно. — А квартира на Садовой хорошо сдаётся?
Пауза.
Короткая. Но он успел дёрнуть щекой.
— Чего?
— Ничего. Просто спросила.
— Ты... откуда... — Геннадий встал. — Кто тебе сказал?
— Сорока на хвосте принесла, — Валентина взяла сумку. — Значит, десять тысяч тебе не нужны. У тебя двадцать восемь в месяц идёт.
— Погоди, тёть Валь, ты не понимаешь. Там ипотека, там платежи, мы вообще...
— Геночка. — Она повернулась к нему. — Ты три месяца ешь мой хлеб. Смотришь мой телевизор. Спишь на моём диване. Учишь меня, какую сметану покупать. И при этом получаешь двадцать восемь тысяч с моей соседней улицы.
— Ну ты так говоришь, будто я...
— Я говорю как есть.
Римма появилась в дверях кухни. Встала, прислонилась к косяку. Смотрела в пол.
— Тёть Валь, — Геннадий поменял тон, стал мягче. — Мы же семья. Ты маму мою помнишь. Она бы...
— Мама твоя, — перебила Валентина, — была другим человеком. Не путай.
Она ушла.
Весь день за прилавком — она работала в хозяйственном, четыре дня в неделю — думала об одном.
В обед позвонила слесарю Николаю. Он жил в соседнем подъезде, менял замки за полчаса.
— Когда надо?
— Сегодня. Часа в три, пока меня нет.
— Сделаем, — сказал Николай без лишних вопросов.
Они вернулись в полшестого. Валентина слышала, как они возятся у двери — раз, другой. Потом звонок в домофон.
— Тёть Валь, тут какая-то ерунда с замком!
Она открыла дверь.
— Заходите.
Геннадий зашёл первым, попробовал свой ключ на виду — не входит, показал ей.
— Ты замок поменяла.
— Поменяла.
— Зачем?
— Старый сломался, — сказала она. Ровно. Без дрожи.
Геннадий смотрел на неё. Римма за его спиной прижимала к себе пакет с продуктами — они ходили в магазин, надо же.
— Тёть Валь. — Голос у него стал другим. Тяжёлым. — Что происходит? Ты нас выгоняешь?
— Не выгоняю. Прошу съехать. Это разные вещи.
— Мы семья!
— Семья, Геночка, — это когда друг о друге думают. А не когда один молоко пьёт, другой не спрашивает, и оба делают вид, что так и надо.
— Тёть Валь, куда мы сейчас? У нас вещи здесь, мы не успеем...
— Вещи я собрала. — Она кивнула в сторону зала. Два больших пакета стояли у стены — аккуратно, без злобы. — Вечером вызовете такси.
Геннадий шагнул в зал, увидел пакеты. Повернулся.
— Ты серьёзно.
— Более чем.
— Да ты понимаешь, что у нас нет денег на съём прямо сейчас? Что мы...
— Квартира на Садовой свободна? — спросила Валентина.
Он замолчал.
Римма за его спиной тихо, почти неслышно, выдохнула. Что-то в этом выдохе было — не злость. Скорее усталость. Как будто она тоже устала от этой игры, просто не знала, как выйти.
— Рим, — сказала Валентина. — Ты девочка неглупая. Видно же.
Римма подняла глаза. Первый раз за три месяца — по-настоящему подняла, не вскользь.
— Езжайте домой. Там свежий ремонт, я слышала.
Геннадий набрал воздух.
— Значит, вот так. Мамину память ты не уважаешь, да?
Валентина подошла к окну. За стеклом качались голые тополя, внизу тётка с собакой топталась у подъезда. Обычный вечер. Самый обычный.
— Мать твою я любила, — сказала она, не оборачиваясь. — Тебя тоже любила. Только любовь — это не значит молчать, когда тебя едят. Мать твоя это знала. Жаль, ты не перенял.
Тишина.
Геннадий не нашёлся что ответить. Первый раз за три месяца.
— Ключ от Садовой есть при себе? — спросила она.
— Есть, — тихо сказала Римма.
— Ну и хорошо.
Они уехали в восемь. Такси вызвала Римма — сама, быстро, без разговоров. Пока Геннадий ходил по комнате и что-то бормотал себе под нос, она молча перетаскала пакеты к лифту.
У двери остановилась.
— Валентина Сергеевна.
— Да.
— Я... — Римма смотрела на носки своих ботинок. — Я не знала, что он туда не возвращается. Думала, правда ремонт.
Валентина смотрела на неё. Девочка. Тридцать лет. Замужем за человеком, который умеет только брать.
— Теперь знаешь, — сказала она.
Римма кивнула. Вышла.
Геннадий на пороге не обернулся. Хлопнул дверью — несильно, но всё равно хлопнул. Последнее слово своим способом сказал.
Валентина постояла в тишине. Потом прошла в зал.
Диван был примят с одной стороны — там Геннадий любил сидеть, ближе к розетке. На подлокотнике — след от кружки, давний, въевшийся. Она провела пальцем. Потом взяла подушку, перевернула другой стороной. Поправила плед.
На кухне открыла холодильник. Молоко, хлеб серый — её любимый, который никто здесь не ел три месяца. Сметана пятнадцать процентов.
Поставила чайник. Тот самый, старый, которого якобы не слышно было ночью. Он загудел привычно, низко.
Клавдия Петровна написала в половину девятого: «Уехали?»
Валентина написала: «Уехали».
И три секунды спустя телефон завибрировал — смайлик с поднятым большим пальцем.
Чайник закипел.
Валентина налила себе чаю. Добавила варенье — брусничное, ещё прошлогоднее. Села у окна.
Тополя качались. Тётка с собакой ушла. Фонарь мигнул и выровнялся.
Тихо.
Наконец-то тихо