Говорят, глаза детей — это незамутненные зеркала, в которых отражается то, от чего взрослые давно научились отворачиваться. Мы видим изнанку мира, пока социальные приличия и страх не заставят нас верить только в осязаемое.
Это случилось душным, липким летом, когда воздух в нашем дворе, зажатом между серыми панельками, казался застоявшимся киселем. В соседнем подъезде умер мужчина. Смерть в таких домах всегда ощущается физически: резкий, бьющий в нос запах ладана, занавешенные тяжелыми простынями зеркала и гнетущая, ватная тишина в коридорах, которую прерывает лишь шарканье ног.
Бабушка, считавшая своим долгом отдать дань уважения любому соседу, взяла меня с собой.
Толпа у подъезда была огромной. Черные платки, приглушенный, похожий на гул роя мух плач, теснота. Я стояла чуть поодаль, прижавшись спиной к шершавому бетону стены, и чувствовала, как от земли, вопреки жаре, тянет могильным, колючим сквозняком. Прямо рядом со мной стоял человек.
Он был пугающе бледным, словно его кожу долго вымачивали в мелу, а потом плохо просушили. Одет в помятый серый костюм, который казался пыльным, хотя на нем не было ни единой соринки. Но по-настоящему жутко становилось, когда люди проходили мимо. Они не то чтобы наталкивались на него — они просто игнорировали пространство, которое он занимал. Женщина с охапкой гвоздик задела его плечом, но ее рука лишь дернулась, будто встретила сопротивление густого киселя, а она сама даже не вздрогнула, продолжая шептать молитву.
Мужчина смотрел на толпу. В его глазах не было слез — там застыла бездонная, высасывающая жизнь тоска. Он постоянно потирал запястья, на которых я заметила странные багровые борозды, будто от тугой веревки. Он тянул руку к плачущей женщине в первом ряду, но его пальцы, полупрозрачные в лучах полуденного солнца, бессильно проходили сквозь ее плечо, оставляя лишь полоску инея на черном шелке ее платья. Она лишь поежилась и плотнее запахнула воротник, не понимая, откуда взялся этот холод.
Когда начали раздавать обрядовые платки, старухи с застывшими лицами обходили его стороной. Я видела, как их глаза скользили прямо «сквозь» него, как будто на месте взрослого мужчины зияла дыра в пространстве. Его взгляд внезапно метнулся ко мне. В нем не было злобы — только ледяной, парализующий холод вечности и немой вопрос.
Его губы шевелились, но звука не было. Лишь когда он наклонился чуть ближе, я уловила едва слышный звук, похожий на шелест сухой листвы в пустой комнате:
— Почему они... не смотрят?
Мне стало невыносимо, до боли в груди жаль его. Я сжала в кулачке свой детский платочек, расшитый мелкими голубыми незабудками, и сделала шаг навстречу.
— Возьмите... вам нужнее, — прошептала я, протягивая руку.
Мужчина замер. Его зрачки начали расширяться, медленно заполняя всю радужку непроглядной чернотой. Он потянулся к моему платку, и в тот момент, когда его ледяные пальцы должны были коснуться моей кожи, время словно споткнулось. Порыв ветра с грохотом захлопнул тяжелую дверь подъезда, я на мгновение зажмурилась от пыли, а когда открыла глаза — место рядом со мной было пусто. Остался лишь тонкий, едва уловимый запах сырой земли и тлена.
Бабушка больно сжала мою ладонь, увлекая к открытому гробу.
— Иди, посмотри в последний раз. Смерть — это часть жизни, не смей трусить, — сурово бросила она.
Я заглянула внутрь и почувствовала, как крик застревает в горле комом льда. В гробу, на дешевом белом атласе, лежал он. Тот самый серый костюм, те же восковые руки, те же глубокие борозды на запястьях, которые теперь пытались скрыть гримом. Но в обличье мертвеца было что-то еще более пугающее: его рот был неплотно прикрыт, и казалось, что он застыл в попытке сделать тот самый последний вздох.
Но окончательно мой разум помутился, когда я посмотрела на его сложенные на груди кисти. Между одеревеневших пальцев был зажат мой платочек. Тот самый, с незабудками. Он был слегка помят, словно его только что крепко сжимали.
Яв ужасе посмотрела на свою пустую ладонь. Пальцы всё еще помнили ощущение ткани, но платка не было.
— Бабушка! Это он! Он стоял со мной! Он забрал мой платок! — закричала я на весь двор.
Бабушка отвесила мне звонкую пощечину, которая привела меня в чувство, и яростно зашептала:
— Замолчи! Что ты несешь, окаянная? Платок ты выронила в толпе, а мертвых поминать всуе нельзя! Не гневи Бога выдумками!
Весь вечер я просидела в углу, глядя, как заходит солнце. Я знала, что бабушка лжет. Она тоже видела, что моя рука была пуста еще до того, как мы подошли к гробу. Но признать это означало бы впустить в свой мир то, от чего нет спасения.
С тех пор я боюсь похорон. Потому что знаю: когда толпа плачет над телом, где-то в сторонке всегда стоит кто-то лишний, жадно ожидая, когда на него посмотрит хотя бы один живой человек.