— Катя, ну ты видела, куда нас посадили?! — Лариса Михайловна схватила дочь за рукав прямо у входа в банкетный зал. — У стены! Рядом с туалетом! Это как понимать?!
— Мам, тише, люди смотрят.
— Пусть смотрят! — она не понижала голоса. — Я сестра жениха или кто? Я двадцать лет этого мальчика на ноги поднимала, пока его мамаша по санаториям каталась. И меня — к стене?!
Катя оглянулась. Стол и правда стоял в самом дальнем углу зала, рядом с колонной в облупившейся позолоте. Соседний столик был явно ближе к двери с табличкой. Запахло хлоркой — будто для подтверждения.
— Это Светка постаралась, — Лариса Михайловна уже шла к столу рассадки, ткнула пальцем в схему. — Вот, гляди. Мы — девятый стол. А кто на первом? Её родня! Тётки с Тамбова, которых Костя в глаза не видел!
— Мам, может, просто так получилось...
— Ничего не «просто»! — она развернулась. — Ты думаешь, такие вещи случайно делаются? Рассадка — это политика. Я сама три свадьбы организовывала, знаю.
Катя посмотрела на схему. Девятый стол — последний в ряду. Между ними и первым — буквально весь зал.
— Ладно. Пойдём сядем.
— Куда сядем?! — Лариса Михайловна не двигалась. — Я сначала с Костей поговорю.
— Мама. Он жених. У него сейчас фотосессия.
— Ничего, подождёт.
Катя успела поймать её за локоть у самого выхода.
— Стой. Пожалуйста. Не сегодня.
Мать остановилась. Посмотрела на дочь. Потом — на зал, где уже рассаживались гости, где играла тихая музыка и официанты разносили бокалы с шампанским.
— Ладно, — сказала она наконец, и в этом слове было столько всего, что Катя на секунду зажмурилась. — Пойдём к нашему почётному месту у параши.
Они шли через весь зал. Длинный путь. Катя видела, как мать здоровается направо и налево — прямая спина, поднятый подбородок, улыбка. Никто бы не догадался.
Девятый стол оказался даже хуже, чем по схеме. Один стул стоял вплотную к колонне — нормально сесть можно было только боком. Второй упирался в стену. Лариса Михайловна осмотрела это хозяйство молча, поставила сумку и села — ровно, как будто за королевским столом.
— Ничего, — сказала она. — Отсюда хорошо видно, как люди едят.
Катя засмеялась — неожиданно для себя.
— Вот именно, — мать взяла бокал шампанского у проходившего мимо официанта. — И вообще у стены спина в безопасности.
За соседним столиком устраивалась пожилая пара. Дед с орденскими планками на пиджаке, бабуля в фиолетовом. Тоже явно не первый стол.
— Тоже сосланные? — вполголоса спросила Лариса Михайловна у Кати.
— Мама!
— Что — мама. Я просто наблюдаю.
Тут в зал вошли молодые, грянула музыка, все встали. Костя вёл Свету под руку — оба сияли. Лариса Михайловна встала вместе со всеми, захлопала. Катя смотрела на неё сбоку.
Мать смотрела на племянника — и лицо у неё было совсем другое. Мягкое. Настоящее.
Тосты начались с первого стола, как и следовало ожидать.
Тамбовская тётка в красном говорила долго, с выражением, упомянула свою роль в воспитании Светочки раз шесть. Лариса Михайловна слушала с видом человека, который считает трещины на потолке.
— Двадцать минут, — шепнула она Кате. — Засекла.
— Мам, не надо.
— Я просто считаю. Мне интересно.
Когда наконец дали слово девятому столу, Лариса Михайловна встала. Катя на секунду испугалась.
Но мать подняла бокал и сказала просто:
— Костя. Я помню, как ты в пять лет сломал мне любимую вазу и три дня не признавался. А потом пришёл ночью, растолкал меня и говоришь: «Тёть Лар, я это сделал. Прости». Вот таким ты и оставайся. Всегда.
Зал притих. Костя встал из-за стола, прошёл через весь зал и обнял её. Лариса Михайловна похлопала его по спине — быстро, по-деловому — но Катя видела, что у неё дрогнули пальцы.
Он вернулся на место. Музыка заиграла снова.
— Ну вот, — сказала Лариса Михайловна и взяла вилку. — А ты говорила — не надо тост.
— Я не говорила.
— Думала.
Еда добиралась до девятого стола последней. Это было очевидно — официанты шли по порядку. К тому моменту, как им принесли горячее, на первых столах уже убирали тарелки.
— Зато горячее — горячее, — заметила бабуля в фиолетовом с соседнего стола. Оказалось, она всё слышала. — Нас на прошлой свадьбе тоже в угол посадили. Там хоть кормили вовремя.
— А вы кем приходитесь? — спросила Лариса Михайловна.
— Дед — крёстный жениха. Я, соответственно, крёстная.
Пауза.
— Крёстные — на девятом столе, — медленно произнесла Лариса Михайловна.
— Да мы привыкшие, — дед махнул рукой. — Нас невестина мать не жалует. Старая история.
Лариса Михайловна переглянулась с Катей.
— Значит, нас двоих она не жалует, — сказала она. — Это уже компания.
Танцы начались в половине девятого. К девятому столу подошла Света — невеста, в платье с длинным шлейфом, чуть раскрасневшаяся.
— Лариса Михайловна, я хотела сказать...
— Всё хорошо, Света, — мать улыбнулась.
— Нет, правда, с местами получилось неловко. Мама занималась рассадкой, я не проверила...
— Света. — Лариса Михайловна взяла её руку. — Ты сегодня невеста. Не занимайся рассадкой.
Та кивнула, ушла. Лариса Михайловна проводила её взглядом.
— Девочка нормальная, — сказала она Кате.
— Мам, ты же только что её готова была...
— Я и сейчас готова. Но девочка нормальная.
Где-то к десятому тосту выяснилось, что у деда в кармане припрятана своя бутылка коньяка.
— Жизненный опыт, — пояснил он. — На свадьбах у дальних столов всегда не доливают.
Лариса Михайловна посмотрела на него с уважением.
— Как вас зовут?
— Николай Петрович.
— Лариса. — Она протянула бокал. — Разливайте.
К одиннадцати вечера девятый стол стал самым громким в зале. Катя не могла в это поверить. Мать рассказывала историю про поломанную вазу — оказалось, там было продолжение, которое на тосте она опустила. Николай Петрович смеялся так, что его жена Зинаида Васильевна толкала его в бок.
— Тише, Коля, неудобно.
— Чего неудобно? Мы же не на первом столе.
Официант принёс очередную перемену блюд — снова последними. Но на этот раз он поставил тарелку и чуть замешкался.
— Вы Лариса Михайловна?
— Я.
— Вам передали. — Он протянул маленькую записку.
Она развернула. Прочитала. Лицо не изменилось, только она сложила записку вчетверо и убрала в сумку.
— Что там? — спросила Катя.
— Потом.
— Мам.
— Катя. Потом.
Она взяла вилку и продолжила есть. Ровно. Спокойно. Только левая рука лежала на столе чуть напряжённее, чем надо.
Записку Катя прочитала в туалете — мать оставила сумку, когда пошла танцевать с Костей.
«Лара. Я знаю, что ты злишься. Но пойми — это Светин день, и её мама решала. Я не мог спорить. Прости. К.»
Катя сложила записку и вернулась в зал.
Мать танцевала с Костей — медленно, он что-то говорил ей на ухо, она слушала. Потом кивнула. Он поцеловал её в щёку.
Катя дождалась, пока она вернётся за стол.
— Я видела записку.
Лариса Михайловна не удивилась.
— Ну и?
— Ты злишься?
Мать помолчала. Взяла бокал. Поставила.
— Знаешь, я тут сидела и думала, — сказала она. — Вот я на девятом столе. Обидно? Да. Но Костя только что танцевал со мной. А с тамбовской тёткой — нет. Так кто на первом столе на самом деле?
Катя смотрела на неё.
— Мам...
— Я серьёзно. Место — это где сидишь. А стол — это не место.
Из кармана пиджака Николая Петровича снова показалась бутылка.
— Философия, — сказал он одобрительно. — За это надо.
— Надо, — согласилась Лариса Михайловна.
Именно в этот момент к столу подошла Светина мама — женщина в бордовом, с причёской, которую явно готовили отдельно от платья.
— Лариса... Михайловна? — она говорила чуть скованно. — Я хотела лично...
— Присаживайтесь, — сказала Лариса Михайловна.
Та не ожидала этого. Помедлила, но села.
— Я по поводу рассадки. Вышло некрасиво.
— Вышло, — согласилась Лариса Михайловна. — Но вышло.
— Я просто... Костя говорил, что вы с ним очень близки, но я не знала насколько, и мои сёстры...
— Понятно. — Мать взяла бокал. — У вас три сестры?
— Четыре.
— Четыре сестры. Это сложно. — Она помолчала. — У меня нет сестёр. Только брат. Костин отец. Он умер восемь лет назад. Поэтому Костя — это всё, что у меня осталось от него.
Светина мама молчала.
— Я не говорю это, чтобы вы чувствовали себя виноватой, — продолжила Лариса Михайловна. — Я говорю, чтобы вы понимали. На следующей свадьбе — если будет — вы уже знаете.
— На следующей?
— Ну, крестины там. Юбилей.
Пауза. Потом Светина мама засмеялась — неожиданно, чуть нервно.
— Вы... прямой человек.
— Девятый стол воспитывает прямоту, — сказал Николай Петрович. И снова получил локтём от Зинаиды Васильевны.
В полночь зал начал редеть. Катя помогала матери собрать сумку.
— Нормально получилось, — сказала Лариса Михайловна.
— Нормально, — согласилась Катя.
— Коньяк у Николая Петровича хороший.
— Мам.
— Что — мам? Я объективно.
Они попрощались с Николаем Петровичем и Зинаидой Васильевной — обменялись телефонами, что было неожиданно даже для самой Ларисы Михайловны.
У выхода их догнал Костя.
— Тёть Лар. — Он обнял её крепко. — Прости за стол.
— Уже простила.
— Серьёзно?
— Костя. — Она отстранилась и посмотрела на него. — Ты счастлив?
— Да.
— Тогда всё правильно.
Он ушёл. Они вышли на улицу. Пахло ночью и скошенной где-то травой.
— Знаешь что, — сказала Лариса Михайловна, пока ждали такси. — Хорошо, что нас посадили туда.
— Это ты серьёзно?
— На первом столе сидят и следят, всё ли правильно. — Она застегнула пуговицу на жакете. — А на девятом — живут.
Катя не нашлась что ответить.
Такси подъехало. Лариса Михайловна села, поправила сумку на коленях.
— В следующий раз сама попрошу девятый, — сказала она. — Там хоть люди настоящие.