Ксюша вставила в замок ключ, но он не подошёл.
- Мам?
Ксюша обернулась и только теперь заметила то, мимо чего прошла в прихожей. У самого порога громоздились чёрные пакеты, раскрытые настежь.
Из одного торчал корешок учебника по макроэкономике, из другого свисал рукав её зимней куртки. Плакат, подарок однокурсницы, кто-то скомкал и швырнул между пакетами.
- Мам, ты меня слышишь? Выйди, пожалуйста.
Мать появилась из кухни. Ей едва исполнилось сорок, но сейчас она выглядела старше лет на десять - ссутулилась, теребит край передника, а взгляд упорно цеплялся за что-то на полу, за точку между ботинками дочери и теми самыми пакетами.
- Доча, ты вернулась уже... Я думала, ты позвонишь с вокзала, предупредишь хотя бы.
- Я звонила. Трижды.
Ты не брала трубку. - Ксюша показала на пакеты: - Это что такое? Почему мой ключ не подходит?
Мать втянула воздух сквозь зубы.
- Ты только не кипятись сразу, ладно? Дай объяснить по-человечески.
- Объясняй.
- Пришлось комнату сдать. Жильцу одному, студенту.
Он тихий, непьющий, платит исправно.
Связка ключей выскользнула из пальцев Ксюши и звякнула о кафельную плитку. Звук показался ей оглушительным в наступившей тишине.
- Мою комнату? Кому сдать?
И главное - зачем, мам?
- Паше деньги понадобились. Срочно.
Понимаешь, у него проект намечается, очень перспективный. Он говорит, через полгода все вложения вернутся втрое, а то и вчетверо...
- Паше? Этому твоему новому...
- Он мне не новый. - Мать наконец посмотрела дочери в глаза, и в её взгляде мелькнула незнакомая жёсткость. - Мы уже три месяца вместе живём. И хватит так говорить, будто я девчонка какая-то и не знаю, что делаю.
В моём возрасте привередничать - последнее дело. Паша, может, и не принц на белом коне, но он меня замечает, понимаешь?
Видит во мне женщину. После твоего отца я пять лет одна прожила, как монашка.
Имею я право на личную жизнь, или нет?
Ксюша хотела ответить, но из кухни появился сожитель, и слова застряли в горле.
Он был невысок, коренаст, с трёхдневной щетиной и глазами, которые сидели слишком близко к переносице. На нём болталась застиранная майка с вытянутым воротом, а в руках он держал кружку с синей каймой и сколом на ручке, которую отец привёз из Пскова за год до ухода.
Паша отхлебнул чай, шумно втянув жидкость, и ухмыльнулся.
- О, студентка явилась! Что, каникулы настали, пора на родительскую шею присесть?
Ну проходи, проходи, располагайся. Только учти: тут теперь новые порядки.
Не гостиница и не санаторий.
Ксюша смотрела на его губы, касающиеся края отцовской кружки. На самодовольную ухмылку.
На хозяйский прищур, с которым он оглядывал прихожую - её прихожую, где она выросла.
- Это папина кружка.
- Была папина. - Он снова отхлебнул, громко причмокнув. - Теперь моя. Привыкай, студентка.
Кто под одной крышей живёт, тот добро делит по-братски.
Мать шагнула к дочери и схватила её за локоть.
- Пойдём, я тебе покажу, где устроишься. Паша, иди на кухню, мы тут сами разберёмся.
Но Ксюша уже всё поняла, и от этого понимания у неё похолодело в груди.
***
Три месяца назад мать позвонила и голосом, звенящим от непривычного счастья, сообщила, что встретила хорошего человека.
Ксюша тогда сидела в университетской библиотеке и готовилась к зачёту по статистике. В окно светило апрельское солнце, на столе стоял стаканчик с кофе, а голос матери журчал в наушнике тёплым, почти забытым ручейком.
- Ты понимаешь, доча, я ведь уже не молоденькая. Кому я нужна в своём возрасте, с ребёнком взрослым, с работой за копейки?
А Паша - он, конечно, не Ален Делон, но мужик основательный, руки золотые, и смотрит на меня так, будто я для него одна на свете.
- Мам, я рада за тебя. Честное слово, рада.
И тогда Ксюша действительно порадовалась. После смерти отца мать замкнулась, постарела раньше времени, перестала смеяться.
Пять лет она жила как тень, ходила на работу и обратно, а по вечерам сидела перед телевизором, не глядя на экран. Она заслуживала нового шанса, заслуживала тепла.
Но теперь, стоя посреди лоджии, заваленной картонными коробками и пыльными банками с прошлогодним вареньем, Ксюша вспоминала тот разговор и не узнавала мать. Та женщина, что прижимала её к себе на прощании с отцом, что читала ей вслух Чехова зимними вечерами - куда она подевалась?
- Ты пойми, - мать всё ещё избегала смотреть в глаза, нервно переставляя какие-то коробки на стеллаже, - Паша не злой человек, просто... грубоватый. Он из деревни, из простой семьи, его не учили реверансам всяким.
Но он меня любит, каждый день говорит, что я у него единственная, что без меня ему жизнь не в радость.
- Мам, здесь же нет батарей. Лоджия неотапливаемая.
- Так лето на дворе, июль! Тепло, хоть на улице ночуй.
Раскладушку поставим, бельё постелим, будет тебе отдельная комната. Даже лучше, чем у жильца - у него окна во двор выходят, а тут вид на сквер.
- Тебе не кажется всё это абсурдом?
Мать наконец подняла голову.
- Доча, ну потерпи немножко. Паша обещал, что к осени его проект раскрутится, деньги потекут рекой, он всё вернёт с процентами, ещё и на ремонт хватит.
Потерпи, а?
- Какой ещё проект, мам? Расскажи мне нормально, куда вы вложили деньги за мою комнату?
- Он автомойку хочет открыть. Говорит, место уже присмотрел, в Невском районе, рядом с большой парковкой.
Там проходимость бешеная, машины одна за другой едут, все грязные...
- Мам. Открыть автомойку - это миллионы рублей.
Аренда, оборудование, разрешения, наёмные работники. Откуда у Паши миллионы?
- Пока нет, но будут. Он копит, работает, экономит на всём...
- Экономит? - Ксюша обвела взглядом лоджию: облупившуюся краску на стенах, ржавые петли на рамах, щели в полу, через которые тянуло сыростью. - Экономит, пока я буду спать среди этого хлама?
Мать отвернулась и не ответила.
Ксюша опустилась на перевёрнутый деревянный ящик. Доски впились в бёдра сквозь тонкую ткань джинсов, но она не обратила внимания.
За пыльным стеклом лоджии виднелся двор - унылый, типовой, с покосившимися качелями и разбитой песочницей. Двенадцать лет назад отец качал её на этих качелях и рассказывал про далёкие страны.
- Мам, - Ксюша вдруг вспомнила и похолодела, - а где папины запонки? Серебряные, с гравировкой, которые ему дед подарил на свадьбу?
Мать застыла спиной к ней.
- Не знаю. Лежат где-нибудь, наверное.
- А дедовские часы? Карманные, на цепочке, в бархатном футляре?
Молчание.
- Мам, посмотри на меня. Где часы?
Мать так и не обернулась. Она схватила какую-то тряпку и принялась протирать стеллаж, хотя на нём не было пыли.
- Ксюша, зачем тебе это всё сейчас? Устала с дороги, голодная, поди.
Пойдём, покормлю тебя.
Ксюша не двинулась с места. Тишина стала ей ответом.
***
На третий день Ксюша обнаружила осколки.
Она вернулась после долгой прогулки - бродила по Ладожскому парку до самого вечера, лишь бы не сидеть на лоджии среди коробок - и увидела их сразу, едва переступила порог.
Фарфоровая балерина лежала на полу прихожей. Точнее, то, что от неё осталось.
Головка с нарисованными голубыми глазами откатилась к плинтусу, пышная юбочка раскрошилась в мелкую белую пыль, а тонкие ручки, поднятые когда-то в изящном жесте, превратились в острые черепки.
Отец подарил эту статуэтку на шестнадцатилетие. Он нашёл её в антикварной лавке на Литейном, заплатил какие-то сумасшедшие деньги и вручил со словами: "Танцуй по жизни легко, дочка.
Не сгибайся под тяжестью, не тяни ноги. Танцуй".
Она стояла на полке в комнате Ксюши, в её бывшей комнате, и смотрела в окно фарфоровыми глазами - до сегодняшнего дня.
Ксюша опустилась на колени и принялась собирать осколки в ладонь.
- А, это барахло? - Паша вышел из кухни, жуя бутерброд с колбасой, и встал над ней, широко расставив ноги. - Я нечаянно зацепил плечом, она и грохнулась. Сама виновата, нечего на краю полки ставить.
Да и хламьё это, честно говоря, копеечное, не стоит из-за него переживать.
- Это папин подарок. - Ксюша не подняла головы. - Он выбирал её специально для меня. Она была единственная в своём роде.
- Ну и что с того? - Паша пожал плечами и откусил ещё кусок бутерброда. - Папы-то уже нету. Пять лет как нету.
Чего за старьё цепляться? Живым жить надо, студентка.
Выкинь и забудь.
Он хмыкнул, прошёл мимо, толкнув Ксюшу коленом, и скрылся в её бывшей комнате, где теперь жил квартирант.
Мать появилась через минуту, в застиранном халате, с мокрыми после душа волосами.
- Что тут у вас стряслось? Почему ты на полу сидишь?
- Паша сломал подарок папы.
Мать посмотрела на осколки в ладонях дочери. Её лицо дрогнуло, губы сжались, но она быстро взяла себя в руки и отвела взгляд.
- Доча, ну не надо из мухи слона делать. Не расстраивай Пашу из-за такой ерунды.
Он же нечаянно, не со зла.
- Это не ерунда, мам. Это память о папе.
Единственное, что у меня осталось от того дня рождения.
- Статуэтка какая-то. Подумаешь, беда великая.
Куплю тебе новую, ещё лучше прежней.
Ксюша медленно поднялась на ноги.
- Ты мне ничего не купишь. Такую же не купишь!
И лучше прежней не бывает, мам. Есть вещи, которые нельзя заменить.
Она прошла на лоджию и закрыла за собой дверь. Там, в полумраке, среди пыльных коробок, она просидела до самой темноты, сжимая в кулаке фарфоровую головку балерины с нарисованными голубыми глазами.
В ту ночь она приняла решение.
***
Каждое утро, едва рассветало, Ксюша отправлялась на прогулку.
Так она объясняла матери: гуляю, дышу воздухом, хожу по паркам. На самом деле она выносила из квартиры всё, что осталось от отца.
По несколько вещей за раз, потихоньку, как мышь, крадущая зерно из амбара.
В первый день она вынесла кожаный портфель с документами - свидетельство о рождении, школьные грамоты, какие-то старые письма, перевязанные бечёвкой. Паша много раз предлагал выбросить "эту макулатуру", и Ксюша боялась, что однажды он сделает это без спроса.
Во второй день она забрала альбомы с фотографиями - три штуки, толстых, тяжёлых, пахнущих пылью и клеем. На снимках улыбался молодой отец, ещё без седины и морщин; мать в свадебном платье выглядела счастливой и беззаботной; сама Ксюша в разном возрасте показывала языки, строила рожицы, держала в руках плюшевых медведей.
На третий день она вынесла старый фотоаппарат "Зенит", подарок деда. На четвёртый - книги в кожаных переплётах, собрание сочинений Достоевского, издания сорок третьего года, с пожелтевшими страницами и штампом букинистического магазина.
Она несла всё это в гараж на Ириновском проспекте, в гаражный кооператив "Заря". Гараж остался от деда по отцовской линии - железная коробка с облупившейся зелёной краской, с запахом машинного масла и сырого бетона.
Дома она хранила ледяное молчание.
Мать пыталась заговорить - Ксюша отвечала коротко, не смотря в глаза. Паша ухмылялся, отпускал шуточки про "студенческую спесь", про "нахлебников", про "неблагодарных детей" - Ксюша пропускала его слова мимо ушей, будто не слышала вовсе.
Она превратилась в тень, бесшумную и незаметную, появляющуюся только для того, чтобы взять что-то со стеллажа и исчезнуть.
- Что-то дочка твоя совсем одичала, - услышала она однажды из кухни голос Паши. - Ходит волчицей, смотрит исподлобья. Воспитывать надо было жёстче, ремнём, как в старые добрые времена.
- Она переживает, - мать отвечала тихо, почти виновато. - У неё сессия тяжёлая была, экзамены, нервы...
- Сессия! Скажешь тоже.
Бездельничать она привыкла в своём универе, вот и вся сессия. В моё время в её возрасте уже на заводе стояли, деньги в семью несли, а не по прогулочкам шастали.
Ксюша сжала зубы, взяла из шкафа последние книги и вышла из квартиры.
К концу второй недели в квартире не осталось ничего ценного. Всё, что связывало её с отцом, теперь хранилось за железной дверью гаража, в безопасности от вороватых рук сожителя.
Но она ещё не знала, что настоящая буря только собиралась.
***
В тот вечер Ксюша вернулась домой раньше обычного.
Она забыла зарядку для телефона на лоджии и решила забежать на минуту. Поднялась на пятый этаж, бесшумно отперла входную дверь - и услышала крик из её бывшей комнаты, такой громкий и яростный, что на мгновение застыла на пороге.
- Ты что творишь, паскудник?! Ты за кого меня держишь?!
Голос был незнакомый - мужской, молодой, срывающийся от злости.
- Полегче, парень, полегче. - Это уже Паша, но голос его звучал совсем иначе, без привычной хозяйской ухмылки. - Давай по-хорошему перетрём, без грубости...
- По-хорошему?! Ты мои наушники спёр, ворюга!
Думал, простачок какой-то попался, не заметит?! Они двадцать тысяч стоили, ты хоть понимаешь?!
Дверь комнаты распахнулась, и в прихожую вывалились двое: Паша пятился, подняв руки, а следом напирал молодой парень в футболке и спортивных штанах - тот самый квартирант, что снимал комнату Ксюши. Она видела его мельком, когда он заселялся: худощавый, темноволосый, с наушниками в ушах и рюкзаком за плечами.
Теперь никаких наушников на нём не было. Зато в глазах полыхала такая ярость, что Ксюша невольно отступила к стене.
Парень схватил Пашу за ворот майки. Тот хрюкнул от неожиданности и попытался вывернуться, но квартирант держал крепко.
- Слушай сюда, чудо болотное. Вернёшь мне наушники и деньги за прошлый месяц.
Ты ведь за "износ мебели" с меня тянул, помнишь? Пять тысяч сверху содрал, угрожал выселением.
Понял?
- Пусти, брат, я же не брал ничего, ты сам куда-то засунул и забыл...
- В полицию пойдём, если через пять минут не увижу свои наушники!
- Что здесь происходит?!
Мать стояла в дверях. Ксюша не заметила, как та вошла - видимо, с работы вернулась.
Теперь они обе смотрели на сцену в прихожей: на Пашу, вжатого в стену, с перекошенным лицом и бегающими глазами, и на квартиранта, не отпускавшего его ворот.
- Хозяйка, - парень заговорил, не глядя на мать, - ваш сожитель - вор. Обыкновенный домушник.
Украл мои наушники из комнаты, пока я на работе был. Ещё и деньги вымогал каждую неделю, угрожал на улицу выкинуть, если не заплачу.
Сеёчас полиция разберётся.
Мать побледнела так, что Ксюше на мгновение показалось - сейчас упадёт.
- Паша? - голос её дрогнул. - Это правда? Скажи, что он врёт.
- Алёнка, ты что, этому щенку веришь?! - Паша заизвивался, пытаясь освободиться. - Да он сам подкинул, чтоб с оплатой соскочить! Я же тебе говорил, молодёжь нынче хитрющая, на всё готовы ради халявы...
- Ещё раз назовёшь меня щенком - зубы пересчитаю, - тихо и очень спокойно сказал квартирант. - Где мои наушники?
- Нету у меня никаких наушников!
- Обыскать тебя?
- Руки убери, сопляк!
- Паша!
Голос матери прозвучал так резко, что даже Ксюша вздрогнула. Мать шагнула вперёд, и лицо её изменилось - словно маска треснула и начала осыпаться.
- Паша, посмотри мне в глаза. Прямо сейчас посмотри.
Он посмотрел. Глаза его метались из стороны в сторону, руки дрожали.
- Где моё кольцо?
- Какое ещё кольцо, Алён, ты о чём...
- Золотое. То, которое я всю неделю ищу.
Ты сказал, что видел его в рюкзаке Ксюши. Сказал, она, наверное, продать хочет втихаря, на жизнь в общежитии скопить.
- Ну... да, я видел, точно видел...
- Ксюша уже две недели не открывала свой рюкзак. - Мать говорила медленно, чеканя каждое слово. - Он лежит на лоджии, под коробками, я сама его туда засунула. А кольца в нём нет.
Я проверяла.
Тишина повисла в прихожей, густая и удушливая. Паша облизнул губы и попытался улыбнуться - вышла кривая гримаса.
- Алёнка, солнышко, ты не так поняла. Мне деньги нужны были, понимаешь?
На проект, я же объяснял, автомойка, аренда, оборудование... Я хотел как лучше, для нас с тобой старался, думал, вернусь с прибылью, куплю тебе десять таких колец...
- Где запонки Димы?
Паша замолк.
- Где его часы карманные, дедовские, в бархатном футляре?
- Алён...
- Где, Паша?!
Квартирант, не дожидаясь ответа, достал телефон и начал набирать номер.
- Полиция? Добрый вечер.
Я хотел бы сообщить о краже и вымогательстве по адресу...
Паша рванулся с такой силой, что ворот его майки затрещал. Он выкрутился из захвата, оттолкнул парня, схватил куртку с вешалки и бросился к двери.
- Стой! - закричала мать.
Но он уже выскочил на лестничную клетку. Его шаги загрохотали по ступеням, гулко отдаваясь в пролётах, и через несколько секунд внизу хлопнула дверь подъезда.
Мать медленно опустилась на банкетку у зеркала. Её плечи затряслись, и Ксюша увидела, как по щекам матери побежали слёзы - беззвучные, горькие.
***
Квартирант закончил разговор с полицией и убрал телефон в карман.
- Наушники стоили двадцать тысяч, мне их родители на день рождения подарили.
Мать не ответила. Она сидела, уткнувшись лицом в ладони, и плакала - тихо, надрывно, будто что-то внутри неё сломалось и теперь сыпалось осколками.
Ксюша подошла и села рядом.
- Мам.
- Прости меня, доченька. - Голос матери звучал глухо, сквозь пальцы. - Прости, если сможешь.
- Мам, посмотри на меня.
Мать подняла голову. Её лицо распухло от слёз, тушь размазалась чёрными разводами по щекам, а в глазах стояла такая боль, что Ксюша сама едва удержалась от слёз.
- Я тебе не верила, - прошептала мать. - Когда Паша сказал, что ты крадёшь папины вещи, что продаёшь их потихоньку, чтобы накопить денег... я поверила ему. Ему, а не тебе.
Собственной дочери, которую растила двадцать два года, которую знаю как саму себя. Какая же я дура набитая...
Господи, какая же дура...
- Любовь ослепляет, это не твоя вина.
- Нет! - Мать вскинулась, и в её голосе прорезалась злость - на себя, на свою слепоту. - Я не девочка, чтобы голову терять! А я развесила уши, как гимназистка, потому что он говорил мне красивые слова!
"Ты у меня единственная, Алёнка, без тебя мне свет не мил"... Курам на смех.
Старая клуша, вот кто я такая.
- Он тебя обманул. Такие, как он, годами оттачивают своё мастерство - находят одиноких женщин, втираются в доверие, а потом обирают до нитки.
- Я должна была видеть! - Мать ударила кулаком по колену. - Когда запонки пропали, когда часы исчезли - должна была сложить два и два! А вместо этого я обвиняла тебя, собственного ребёнка!
Ты даже представить не можешь, как мне сейчас стыдно.
Ксюша взяла её за руку. Пальцы матери были ледяными и дрожали.
- Папины вещи целы.
Мать замерла.
- Что ты сказала?
- Я вынесла всё, что смогла. Они лежат в гараже.
Запонки и часы он, видимо, успел продать раньше, их уже не вернуть. Но остальное - в безопасности.
Мать смотрела на неё долго, не мигая.
- Ты знала? Всё это время знала, что он ворует?
- Догадывалась. Когда вещи начали пропадать одна за другой, я поняла, что это не совпадение.
А когда он разбил балерину и даже не извинился - убедилась окончательно.
- Почему же ты мне не сказала?!
Ксюша опустила глаза.
- А ты бы поверила, мам? Если бы я пришла к тебе и сказала: "Твой любимый мужчина - вор и проходимец, он крадёт папины вещи и продаёт их в ломбард" - ты бы мне поверила?
Мать открыла рот, чтобы ответить, и закрыла снова. Потому что обе они знали правду.
Квартирант переминался в прихожей, явно чувствуя себя лишним в этой семейной драме. Ксюша поднялась и подошла к нему.
- Простите за всё это безобразие. Мы не знали, что он такой.
Точнее, я догадывалась, а мама... она просто хотела быть счастливой.
- Да ладно, чего уж там. - Парень неловко пожал плечами. - Бывает. Мне бы деньги вернуть за тот месяц, что он с меня содрал, и разойдёмся по-хорошему.
- Мам, - Ксюша обернулась, - надо что-то решать. С комнатой, с деньгами, с заявлением.
Мать вытерла лицо рукавом халата, оставив на ткани чёрные разводы от туши. Она поднялась с банкетки, пошатнулась, но устояла на ногах.
- Паша брал с вас деньги сверх оплаты? - спросила она квартиранта.
- Брал. Пятнадцать тысяч за два месяца.
Говорил - за износ мебели и коммуналку.
- Живите остаток лета бесплатно. И сентябрь тоже, если надо.
Это меньшее, что я могу сделать.
Парень кивнул.
- Спасибо. Это честно.
Он ушёл в комнату и тихо закрыл за собой дверь.
Ксюша и мать остались одни в прихожей. За окном сгущались сумерки, июльский вечер пах тополиным пухом и далёким дождём, а где-то внизу, во дворе, смеялись дети.
- Доча, - мать заговорила тихо, почти шёпотом, не глядя на дочь, - только не пиши заявление. Не из-за Паши, чёрт с ним, с Пашей - пусть полиция ищет.
Но если соседи узнают, на работе начнут судачить... я ведь в глаза людям смотреть не смогу. Скажут - вот дурёха, мужика в дом пустила, а он её обчистил.
Позору не оберёшься.
- Мам, заявление уже написано. Квартирант написал, не я.
И это его право.
- Я понимаю, понимаю... Просто...
- Просто - что?
Мать наконец посмотрела на неё. В её глазах больше не было слёз - только усталость и стыд.
- Я предала тебя, доча. Выселила на лоджию, поверила чужому человеку, а не родной дочери.
Ты имеешь полное право уехать и никогда не вернуться. Я пойму.
Ксюша молчала. За окном качнулась ветка тополя, и по стеклу скользнула тень.
- Я никуда не уеду, - сказала она наконец. - Но ты должна мне пообещать кое-что.
- Всё, что угодно.
- Больше никогда - слышишь, никогда - не пускай в дом таких людей. Слова ничего не стоят.
Верь поступкам.
Мать кивнула и обняла её крепко, отчаянно.
- Обещаю. Клянусь тебе, доча.
Они стояли так долго, обнявшись посреди прихожей, а за окном начинался дождь - тёплый, летний, пахнущий пылью и переменами.
***
Полиция нашла Пашу через пять дней.
Он отсиживался у какого-то приятеля в Колпино, пропивал остатки денег, вырученных в ломбарде. Запонки и часы отца вернуть не удалось - перекупщик уже сбыл их неизвестному покупателю, и след затерялся.
Мать дала показания и подписала бумаги. Квартирант предоставил записи разговоров.
Дело передали в суд.
Ксюша переехала обратно в свою комнату. Квартирант съехал в конце августа, пожал всем руки и оставил на кухонном столе бутылку вина в знак примирения.
Мать продала кольцо бабки Паши - оно обнаружилось в кармане куртки, которую тот бросил при бегстве - и на вырученные деньги заказала реставрацию фарфоровой балерины. Мастер из антикварной лавки склеил осколки так искусно, что трещины стали почти незаметны - только если присмотреться под определённым углом.
Ксюша поставила статуэтку на полку. Балерина снова смотрела в окно своими нарисованными голубыми глазами, и в них почти не осталось грусти
Не всё можно склеить. Не все трещины становятся незаметными.
Но иногда, если очень постараться, можно спасти то, что дорого.
И это уже немало.