– Нонна, в вашем купе едет дебютантка. Придется потесниться.
Ирина Мирошниченко, народная артистка РСФСР, только что получившая Государственную премию, посмотрела на проводницу так, будто ей предложили переночевать в тамбуре.
– Я не буду делить купе с какой-то дебютанткой! – голос актрисы звенел на весь вагон. – Мне по статусу положено отдельное! Я народная артистка!
Нонна Терентьева стояла в коридоре с чемоданом, слыша каждое слово. Она не плакала, не спорила. Просто развернулась и пошла искать другое место. Или другое купе. Или другую жизнь.
В этой сцене, случившейся в поезде дальнего следования, была вся ее судьба. Невероятная красота, которая раздражала коллег. Аристократическая внешность, которая не вписывалась в советские стандарты. И бесконечная, почти болезненная гордость, не позволявшая просить, унижаться, доказывать.
Она была королевой без королевства. И умерла, не дожив до пятидесяти четырех, в нищете и почти в одиночестве.
«Сын министра»: замужество, которое распалось из-за вечеринок до утра
В 1970-е Нонна Терентьева была звездой Киевского русского драматического театра имени Леси Украинки. Ее называли в одном ряду с Адой Роговцевой. Билеты на спектакли с ее участием раскупали за месяц. После триумфа в Каннах, где она представляла советское кино, актриса вернулась домой с ощущением, что жизнь теперь будет другой.
Она требовала, чтобы муж Борис Терентьев ждал ее у служебного выхода после каждого спектакля. А потом – вечеринки. Шумные, долгие, с хохотом и звоном бокалов. Нонна любила собирать гостей, любила быть в центре внимания. А Борис, инженер, к тому времени уже известный в Киеве, стоял на кухне и нервно попивал остывший чай.
– Нонна, – осторожно заглядывал он в гостиную, – мне завтра рано вставать. В восемь утра совещание.
– Боря, не будь занудой! – бросала она полный раздражения взгляд. – Успеешь выспаться.
Он не успевал. И не высыпался. И постепенно понимал, что их брак, начавшийся как красивая история, превращается в бесконечное ожидание у закрытой двери.
Позже в прессе появились грязные сплетни: мол, Нонна вышла замуж по расчету, за сына министра. Борис Валентинович, уже немолодой человек, вынужден был публично опровергать:
– Да, я был сыном министра. Но к тому времени, когда мы поженились, отец уже умер. В Киеве был только один русский театр с укомплектованной труппой. Мне пришлось обратиться к друзьям покойного отца, которые были авторитетными людьми. Нонне составили протекцию.
Они развелись. Но дружеские отношения сохранили на всю жизнь.
Развод, но не враги: как Чернобыль помирил бывших супругов
После развода Борис регулярно навещал Нонну и их общую дочь Ксению. Он не исчез, не растворился в новой жизни. Появлялся с подарками, помогал, чем мог.
А когда случилась чернобыльская катастрофа, Нонна, к тому времени уже жившая в Москве, позвонила бывшему мужу:
– Боря, присылай детей ко мне. Здесь безопасно.
Она приютила детей Терентьева от второго брака. Не чужих ей мальчишек, которые и родной-то не были. Просто – потому что могла помочь. Потому что умела быть щедрой, даже когда самой было нечего есть.
Киев – Москва – Америка: история обещаний, которые не сбылись
После расставания с мужем Терентьева покинула Киев. В Москву она отправилась не одна – с коллегой по театру Леси Украинки Владимиром Скомаровским.
Друзья пары позже рассказывали: Скомаровский был красив, но в театре звезд с неба не хватал. И имел своеобразную традицию – менять спутниц жизни при переездах. В Одессу прибыл с одной женщиной, в Киев – с другой, в Москву собирался ехать с третьей.
Нонна, кажется, не замечала этой закономерности. Она любила. Или делала вид, что любит. Или просто очень хотела верить, что этот союз – тот самый, настоящий.
В 1979-м Скомаровскому удалось эмигрировать. Он уехал в США, обещая прислать вызов, перевезти Нонну. Между ними долгое время шла оживленная переписка. Толстые конверты с американскими марками, слова любви, планы на будущее.
Последнее письмо пришло в 1982-м. Сухое, деловое. Извинения о «непредвиденных обстоятельствах». Вместо Нонны в Америке оказалась молодая пианистка из Ленинграда.
Позже ходили слухи, что имя Скомаровского мелькало в программах бродвейских постановок. Но настоящего успеха он так и не добился. А Нонна, тяжело пережив обман, с головой ушла в работу. Ее лучшие роли, впрочем, были сыграны еще при жизни с Владимиром.
Скандал в поезде: «Я народная артистка! Мне положено отдельное купе!»
Это случилось, когда Терентьева уже перебралась в Москву. Она снималась, играла в театре, но настоящей славы, к которой привыкла в Киеве, не было. Были бесконечные гастроли, поезда, гостиницы, чужие города.
И был случай, который запомнили все.
Ирина Мирошниченко – народная, знаменитая, увенчанная наградами – узнала, что в купе с ней посадят «дебютантку» Терентьеву. Скандал разразился мгновенно.
– Я не буду делить купе! – кричала Мирошниченко. – Мне по статусу положено отдельное!
Нонна слышала это. Она могла бы напомнить, что у нее тоже есть звания, роли, Канны. Могла бы сказать, что она – актриса не хуже, а может, и лучше. Но не сказала. Молча развернулась и ушла.
Этот эпизод стал символом ее московской жизни. Ее не принимали. Не пускали. Выживали.
«Кому мы тут со своими мордами нужны?» — прощальная фраза Олега Видова
В 1973 году Терентьева сыграла Зою Монроз в картине Леонида Квинихидзе «Крах инженера Гарина». Это была ее звездная роль. Но последующие предложения нещадно эксплуатировали одно и то же амплуа: роковая красавица, обольстительная авантюристка. «Бешеное золото», «Транссибирский экспресс» – везде одно и то же.
На Московском кинофестивале, где представляли фильм «Дворянское гнездо» (Нонна сыграла в нем француженку), даже Галина Польских приняла ее за иностранку. Утонченная, почти декадентская внешность, которая так восхищала режиссеров, стала ее проклятием. В советском кино ей не находили места.
А потом был разговор с Олегом Видовым. Тот, уезжая из СССР, прощался с ней как с единомышленницей:
– Кому мы тут со своими мордами нужны?
Он имел в виду не только себя. Он имел в виду всех, кто не вписывался, не подходил, не соответствовал. Всех, кого выталкивали.
На сцене ситуация складывалась не лучше. После киевского театра последовали малопродуктивные годы в Театре Советской Армии. Затем – в Театре имени Гоголя. Затем – в Театре-студии киноактера, который коллеги в шутку называли «кинематографическим кладбищем».
За кулисами разворачивались настоящие баталии. Наталья Варлей открыто говорила, что их с Терентьевой «выжила» из театра Майя Менглет. Людмила Касаткина и ей подобные «ели таких актрис, как Нонна, на завтрак».
Помочь пытался Олег Борисов. Он рекомендовал Терентьеву во МХАТ. Но, по слухам, там ей путь преградила актриса, приближенная к худруку Олегу Ефремову.
«Белая кошка»: гастроли, песцовая горжетка и мечта о мясе
С середины 80-х Терентьева превратила гастроли в образ жизни. В то время как коллеги сетовали на изматывающие поездки по провинции, она чувствовала себя на гастролях как рыба в воде. Никогда не торговалась, не капризничала, не требовала особых условий.
– Ее манеры, плавные движения, растянутая речь, напоминавшая кошачье мурлыканье, – вспоминал концертный директор Сергей Майоров, – породили за кулисами прозвище «белая кошка». Она даже говорила, растягивая слова, словно мяукала. «Нонна, чего ты хочешь?» – «Мя-я-са!»
В трясущихся «газиках», убитых гостиницах, на станционных полустанках она умела находить прелесть.
– Такое никогда не повторится! – смеялась Нонна, когда другие жаловались на быт.
За ее внешней воздушностью скрывалась редкая душевная щедрость. Тот же Майоров вспоминал, как в очереди за гуманитарной помощью она отдала все свои продукты Ие Арепиной со словами:
– Не могу видеть, как красивая актриса голодает.
Она таскала за собой огромный чемодан с нелепой песцовой горжеткой, ставшей ее визитной карточкой.
– Сто лет раритету! – горячо возражала Нонна, когда кто-то предлагал оставить вещь дома. – Вы понимаете, такой мех больше не встретишь нигде.
Горжетка была ее маскарадом, ее броней, ее последней роскошью.
Королева без королевства
Терентьева носила маску благополучия, как вторую кожу. Даже близкие не видели ее без тщательно наложенного макияжа, в простом домашнем халате. Каждый сценический выход превращался в событие. Она появлялась только в уникальных нарядах, которые до последних дней для нее создавала мать.
С лукавой улыбкой она поддерживала легенду о браке с «сыном министра» и элитном жилье у самых стен Кремля. Хотя в реальности ютилась в тесной хрущевке на Большой Никитской.
Мужчины окружали ее всегда. От провинциальных чиновников до восторженных поклонников, готовых носить на руках. Но Терентьева оставалась неприступной. С годами ее избирательность лишь обострилась.
– Ну что за дела! Такая красивая, и никак не найдешь себе богатого мужика, который в кино тебя пропиарит? – сетовали коллеги.
– Не могу же я чужого человека в дом пустить только ради ролей, – лишь пожимала плечами она. – У меня дочь растет.
Последний акт: как актриса ушла в нищете, не позволив дочери себя хоронить
Болезнь пришла незаметно. А потом стало ясно: шансов нет. Нонна знала это. Но даже родителям и дочери не дала понять, что понимает. До последнего держалась с ледяным самообладанием, будто играла роль в своей собственной драме.
Перед своим последним днем рождения, когда ей должно было исполниться 54, она настояла, чтобы дочь Ксения уехала в Германию.
– Не надо видеть, как я угасаю, – таков был ее негласный приговор.
Она ушла почти в нищете. Похороны оплатили те, кому она когда-то дарила искусство: коллеги, поклонники, благотворители. В переполненном Доме кино не хватало мест, будто на премьере ее последнего, самого пронзительного спектакля.
Могила, которую нашли через годы
После ее смерти могила на Троекуровском кладбище долго оставалась заброшенной. Без памятника, без ограды, без цветов. Никто не приходил, никто не помнил.
Памятник поставил только Владимир Машков, ставший мужем ее дочери Ксении в начале 2000-х. Уже после того, как Ксения родила ему сына. Уже после того, как они расстались.
Машков, к тому времени уже знаменитый актер и режиссер, нашел деньги, заказал камень, установил. Может, из уважения к памяти. Может, чтобы Ксения знала: мать не забыта. Может, просто потому, что не мог иначе.
Вместо послесловия
Нонна Терентьева была актрисой, которую называли слишком красивой для советского кино. Слишком утонченной, слишком декадентской, слишком «не нашей». Ей не давали ролей, выживали из театров, не пускали в купе. А она молча уходила. Не спорила. Не унижалась.
Она играла на сцене до последнего. А когда не смогла играть – попросила дочь уехать. Не хотела, чтобы видели, как умирает королева.
Она умерла в 1995-м. Почти нищей, почти забытой. Но с той самой горжеткой, которую носила как знак достоинства.
Говорят, перед смертью она сказала Ксении только одно:
– Не плачь. Я прожила хорошую жизнь.
Может, так оно и было. Может, она действительно считала, что даже эта жизнь – с унижениями, нищетой, предательством – стоила того, чтобы ее прожить. Потому что были Канны. Были роли. Был театр. Был Борис, который помнил о ней до конца. Была дочь. Был тот самый момент, когда она выходила на сцену и зал замирал.
Для этого стоило родиться. Даже если за это пришлось заплатить так дорого.
Не забывайте ставить лайки и подписываться на канал. Делитесь этой историей с друзьями – пусть знают, как жили те, кого мы видим на экране, но не замечаем за кулисами.