— Саша, ты с ума сошёл, — прошептала она, чувствуя, как её ладонь сжимает горячая, по-мальчишески узкая рука.
— Я сошёл с ума в тот самый миг, когда увидел вас, ma cousine, — ответил он, и в его голосе, ещё ломающемся, звучала такая решимость, что Анна Петровна на мгновение забыла о разнице в двадцать лет.
В угловой гостиной петербургского дома, где пахло воском и увядающими розами, шестнадцатилетний кадет Первого кадетского корпуса Александр Марков-Виноградский смотрел на тридцатишестилетнюю женщину с таким обожанием, что у неё перехватывало дыхание.
— Нас ждёт нищета, — сказала она тихо, не отнимая руки. — Ты знаешь, что меня почти не принимают в обществе? Что твои родные…
— Мои родные не указ мне, — перебил он, и в его глазах блеснуло упрямство, которое она так хорошо знала по себе. — Я сам себе господин.
Она невесело усмехнулась. Ей было тридцать шесть, за плечами — двадцать лет замужества с ненавистным человеком, дюжина романов, слава «вавилонской блудницы» и письма Пушкина, которые она перечитывала по ночам, но уже не как любовные послания, а как память о былой жизни.
Александру Васильевичу Маркову-Виноградскому было шестнадцать.
И это был рок.
Отец Анны, Пётр Маркович Полторацкий, был человеком крутого нрава. Надворный советник, полтавский помещик, он привык, чтобы всё в его доме шло по его воле. И когда его дочь, голубоглазая, светловолосая красавица, начала выезжать в свет, он решил: мужем ей будет не какой-нибудь вертопрах, а человек с весом, с чином, с будущим.
Таким человеком оказался Ермолай Фёдорович Керн — генерал, герой Отечественной войны 1812 года, происходивший из старинного английского рода. Ему было пятьдесят два. Анне — шестнадцать.
Она не смела перечить. 8 января 1817 года её, юную, полную надежд, обвенчали в церкви со стариком, которого она не могла ни любить, ни уважать.
«Его невозможно любить, — писала она в своём „Дневнике для отдохновения“, исписанном по-французски и адресованном кузине Феодосии Полторацкой. — Мне даже не дано утешения уважать его; скажу прямо — я почти ненавижу его» .
Супружество стало для неё каторгой. Генерал Керн, солдафон и самодур, не знавший тонких манер, ревновал её даже к отцу. Анна Петровна вела жизнь жены армейского генерала: Елисаветград, Дерпт, Псков, Старый Быхов, Рига — города сменяли друг друга, а вместе с ними сменялись и лица. Детей она рожала неохотно — дочь Екатерину (1818) отдали в Смольный институт, Анна (1821) умерла четырёх лет, Ольга (1826) прожила и того меньше .
«Погода нынче отвратительна, муж отправился на учения за восемь вёрст отсюда, — записывала она в дневнике. — До чего я рада, что осталась одна, — легче дышится. Какая тоска! Это ужасно! Просто не знаю, куда деваться» .
И она искала утешения. Романы следовали один за другим. В 1819 году — таинственный офицер, которого она называла в письмах «Шиповник». Позже — помещик Аркадий Родзянко, друг Пушкина, человек, который умел говорить стихами и смотреть так, что сердце таяло .
Она жила, как птица в золотой клетке, — билась, но не могла вырваться. А свет смотрел и осуждал.
В доме Марковых-Виноградских в те годы случилось горе. Мать Александра, женщина тихая и набожная, угасала от чахотки. Её супруг, отец семейства, человек сухой и расчётливый, уже примеривался к наследству, которое оставляла жена.
Когда она поняла, что дни её сочтены, то собрала детей.
— Саша, — прошептала она, приподнимаясь на подушках. Её рука, прозрачная, как воск, легла на голову сына. — Я не оставляю вам богатства. Только одно завещание: живите по сердцу. Не продавайте душу за деньги. Лучше честная бедность, чем сытость с постылым.
Она умерла в ту же ночь. Саша, которому тогда едва минуло пятнадцать, запомнил эти слова на всю жизнь.
Отец, как и предсказывали, быстро нашёл утешение в новом браке. Мачеха, женщина властная и корыстная, не скрывала, что видит в пасынке лишний рот. Когда Александр поступил в кадетский корпус, он уже знал: возврата в отчий дом нет.
Именно тогда судьба столкнула его с Анной Петровной Керн. Они оказались дальними родственниками — троюродными братом и сестрой. На одном из семейных вечеров она увидела этого мальчика с горящими глазами и почувствовала: что-то перевернулось в её умудрённой опытом душе .
Она не сразу поняла, что это любовь. Ей казалось — очередная шалость, минутное увлечение. Но день за днём, встреча за встречей она ловила себя на мысли, что ждёт его, что без его взгляда ей пусто, что разница в возрасте исчезает, когда он говорит: «Я люблю вас».
— Ты погубишь свою карьеру, — сказала она однажды, когда они гуляли по набережной. Ветер трепал её шаль, и он, не смущаясь прохожих, поправил ей воротник.
— К чёрту карьеру, — ответил он с той бесшабашностью, которая так восхищала её в молодости. — Я не хочу быть генералом, если рядом не будет вас.
В 1839 году у них родился сын, которого назвали Александром. Ребёнок появился на свет вне брака, и это было последней каплей для родственников Маркова-Виноградского. Отец отрёкся от него. Тётки и дядья перестали отвечать на письма .
Молодой человек, ещё недавно подававший надежды кадет, оказался один на один с нуждой. Но он не жаловался. Они сняли дешёвую квартиру, Анна Петровна взялась за переводы, Александр служил где придётся. Денег вечно не хватало, но по ночам, когда сын засыпал, они сидели у камина, и он читал ей вслух.
— Ты не жалеешь? — спросила она однажды.
— Ни минуты, — ответил он и поцеловал её руку, уже не такую гладкую, как прежде, с заметной сеткой морщин.
В начале 1841 года из Петербурга пришло известие: Ермолай Фёдорович Керн скончался.
Анна Петровна, прочитав письмо, долго сидела у окна. Она не плакала. Человек, с которым её связали против воли двадцать четыре года назад, наконец отпустил её. Смертью.
Как вдова генерала, она имела право на солидную пенсию. Ей предлагали полагающееся содержание, комфорт, уважение, которое всегда возвращается к вдове, какой бы грешной ни была её жизнь при муже.
Но Анна Петровна поступила иначе.
25 июля 1842 года она обвенчалась с Александром Васильевичем Марковым-Виноградским. Отныне её фамилия — Маркова-Виноградская. Она отказалась от пенсии вдовы генерала. Навсегда .
— Что ты сделала?! — воскликнули знакомые, узнав о её решении. — Ты обрекла себя на нищету!
— Я обрекла себя на счастье, — спокойно ответила она.
В те годы у неё заподозрили туберкулёз. Врачи советовали сменить сырой петербургский климат на что-то более мягкое. Семья перебралась в городок Сосницу Черниговской губернии, в старый дом деда Анны Петровны. Там они прожили много лет, в тишине и бедности, но в любви.
В 1855 году Александру Васильевичу удалось получить место в Петербурге. Семья вернулась в столицу. Он служил столоначальником в департаменте уделов, она продолжала переводить иностранные книги, чтобы хоть как-то свести концы с концами.
Им было трудно. Очень трудно. Но они держались друг за друга, как два дерева, сросшихся корнями.
Анна Петровна хранила шкатулку, в которой лежали её главные сокровища — письма Пушкина. Когда-то великий поэт писал ей: «Я люблю вас гораздо больше, чем вам кажется… я отдал бы всю свою жизнь за миг действительности» . Теперь эти письма могли спасти их от голода.
— Анна, — сказал однажды Александр, видя, как она перебирает пожелтевшие листки. — Нет, не надо.
— Надо, Саша, — ответила она твёрдо. — Это всего лишь бумага. А нам нужны деньги на лечение сына.
Она продала бесценные автографы по пять рублей за штуку. Тогда эти деньги казались большими, а теперь историки плачут, узнав об этом торге .
В ноябре 1865 года Александр Васильевич вышел в отставку с чином коллежского асессора. Пенсия была крошечной. Марковы-Виноградские покинули Петербург и зажили то в одном городе, то в другом, везде встречая только холодные комнаты и пустые кошельки.
Они не жаловались. В их доме, как бы беден он ни был, всегда находилось место для книг и для разговоров по душам.
28 января 1879 года в Прямухине, в Тверской губернии, Александр Васильевич Марков-Виноградский скончался. В метрической книге записали: «от рака желудка в страшных болях» .
Анна Петровна, узнав о смерти мужа, не проронила ни слезы. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку, и молчала. Её сын, тоже Александр, приехал за ней, чтобы увезти в Москву.
— Мама, ты как? — спросил он, боясь её тишины.
— Я спокойна, — ответила она. — Я всегда знала, что этот день настанет. Мы прожили сорок лет, Саша. Сорок лет любви. Это ли не счастье?
Сын перевёз её в Москву, в меблированные комнаты на углу Тверской и Грузинской улиц. Здесь, в маленькой тесной комнате, доживала свой век та, кого Пушкин назвал «гением чистой красоты».
Она дождалась 26 мая — дня рождения поэта, который когда-то подарил ей бессмертие. А наутро, 27 мая (8 июня по новому стилю), 1879 года, Анны Петровны не стало .
Сын повёз гроб в Тверскую губернию, чтобы похоронить мать рядом с отцом, как она завещала. Но когда траурная процессия двигалась по Тверскому бульвару, случилось нечто удивительное: там устанавливали памятник Александру Сергеевичу Пушкину .
Говорят, так они встретились в последний раз — поэт и его муза. На мгновение. Которое стало вечностью.
В Торжке размыло дорогу. До Прямухина было не доехать. И Анну Петровну похоронили на погосте у церкви в деревне Прутня, в шести верстах от Торжка .
А в её шкатулке, той самой, где когда-то лежали письма Пушкина, нашли листок, исписанный рукой Александра Васильевича. Там было всего несколько строк:
«Я благодарю Бога за каждый день, прожитый с тобой. Моя Анета, моя жизнь, моя единственная. Если есть бессмертие, я буду искать тебя там».
И приписка, сделанная позже, другой рукой:
«Нашёл. Анна Керн».
В основе рассказа лежат подлинные исторические документы: дневники Анны Петровны Керн, воспоминания современников, метрические книги и эпистолярное наследие героев.