Она вызвала меня в свою спальню, как провинившуюся горничную. «Ты подписала отказ. Я ее мать. Если ты не уйдешь, я докажу, что ты психически больна». Я смотрела на сестру и не узнавала ее. Но я не уйду. Даже если это будет стоить мне рассудка.
Сестринская ложь
На четвертый день моей работы в доме Ковалевых Ангелина вызвала меня к себе.
Записку передала экономка: «Ангелина Викторовна ждет вас в своей гостиной в четыре часа».
Не «сестра», не «Вероника». «Ангелина Викторовна».
Я стояла в детской, помогала Алисе собирать пазл с единорогами, и мои руки дрожали. Девочка заметила.
— Ника, ты волнуешься? — спросила она, отрываясь от разноцветных кусочков.
— Немного, — призналась я.
— Не волнуйся, — Алиса серьезно посмотрела на меня. — Если мама будет ругаться, я заступлюсь. Она меня слушается.
Я улыбнулась, погладила ее по голове.
— Спасибо, маленькая защитница.
— А ты… — Алиса замялась, теребя край пазла. — Ты ведь не уйдешь? Как другие няни?
У меня перехватило дыхание.
— Другие няни уходили?
— Да. — Алиса опустила глаза. — Три. Они говорили, что я трудный ребенок. Но я не трудная. Я просто… я хочу, чтобы меня любили.
Я притянула ее к себе, обняла, чувствуя, как маленькое тельце прижимается ко мне.
— Ты не трудная, — сказала я в ее макушку. — Ты замечательная. И я не уйду. Обещаю.
— Поклянись, — потребовала Алиса.
— Клянусь.
Она удовлетворенно кивнула и вернулась к пазлу.
А я смотрела на часы и чувствовала, как время утекает сквозь пальцы.
Прием у королевы
В четыре ровно я стояла перед дверью в «личную гостиную» Ангелины.
Я никогда не была в этой комнате. Даже когда мы были детьми, у Ангелины всегда была своя территория, куда мне вход был заказан. Сначала — половина комнаты, отгороженная ширмой. Потом — отдельная комната в квартире родителей. Теперь — целый этаж в доме мужа.
Я постучала.
— Войдите.
Я открыла дверь и на секунду ослепла от солнца.
Комната была вся в белом. Белые стены, белая мебель, белый пушистый ковер. Только шторы — тяжелые, изумрудные — добавляли цвета. Ангелина сидела в кресле у окна, в шелковом халате, с чашкой чая в руках. Она выглядела как королева на аудиенции.
— Закрой дверь, — сказала она, не глядя на меня.
Я закрыла.
— Садись.
Я села на диван напротив. Кожа была холодной, и я пожалела, что не надела кофту.
Ангелина поставила чашку на столик, сложила руки на коленях. Только тогда посмотрела на меня.
— Как проходит твоя работа? — спросила она. Голос спокойный, ровный.
— Хорошо. Алиса меня принимает.
— Я вижу. — Ангелина усмехнулась. — Она только о тебе и говорит. «Ника то, Ника это». Даже ночью тебя зовет.
— Она зовет?
— А ты не знала? — Ангелина приподняла бровь. — Два раза просыпалась, звала «Нику». Я сидела рядом, держала ее за руку, а она звала тебя.
В ее голосе была боль. Или мне показалось?
— Прости, — сказала я. — Я не хотела…
— Что ты не хотела? — Ангелина резко подалась вперед. — Занимать мое место? Отнимать у меня дочь? Разрушать мою семью?
Я молчала, чувствуя, как напряжение нарастает.
— Ты думаешь, я не знаю? — продолжала она. — Я знаю, что ты спускалась ночью на кухню. Знаю, что ты разговаривала с ним. Знаю, что он смотрит на тебя так, как никогда не смотрел на меня.
— Ничего не было, — сказала я тихо. — Мы просто говорили.
— Просто говорили. — Ангелина усмехнулась. — С мужем моей сестры. В три часа ночи. В моем доме.
Она встала, прошла к окну, встала ко мне спиной.
— Я хочу, чтобы ты уволилась, Вероника.
Я уже ждала этих слов.
— Нет.
Ангелина медленно обернулась.
— Что?
— Я не уйду. — Я смотрела ей прямо в глаза. — Я здесь, чтобы быть рядом с дочерью. И я не отступлю.
— С дочерью? — Ангелина рассмеялась, но смех был злым, рваным. — Какая она тебе дочь? Ты подписала отказ. Три года назад. В роддоме.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Ты заставила меня подписать.
— Я предложила тебе выбор. — Ангелина подошла ближе, и в ее глазах горел холодный огонь. — Ты могла оставить ребенка. Но тогда ты растила бы ее в общаге, на стипендию, без мужа, без поддержки. А я… я дала ей все. Имя. Дом. Отца.
— Ты дала ей моего мужчину, — сказала я, и голос дрогнул.
Ангелина замерла.
— Что ты сказала?
— Ты слышала. — Я встала, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что я сдерживала три года. — Ты забрала у меня не только дочь. Ты забрала его. Ты пришла к нему, сказала, что я сбежала с другим, что ребенок не от него. Ты выстроила свою идеальную жизнь на моем горе.
— На твоем горе? — Ангелина рассмеялась, и в ее смехе было безумие. — А ты думаешь, я не страдала? Ты думаешь, мне легко было смотреть, как он тоскует по тебе? Как он просыпается по ночам и зовет тебя во сне?
Она замолчала, прижала руку к груди, пытаясь успокоить дыхание.
— Я ждала, — сказала она тише. — Ждала, что он забудет. Что время вылечит. Но прошло три года, а он все так же смотрит на твои фотографии в телефоне. Думаешь, я не видела?
Я молчала, и в голове крутилось: Он хранит мои фото. Три года. Он хранит мои фото.
— А потом пришла ты, — Ангелина снова посмотрела на меня, и в ее взгляде была ненависть. — Пришла и все разрушила. Одним своим появлением. Ты даже ничего не сделала — просто пришла, и он уже смотрит на тебя как на свет.
— Я не хочу разрушать, — сказала я. — Я хочу только быть рядом с Алисой.
— Алиса — моя дочь.
— Она моя. — Я сделала шаг к сестре. — По крови. По родинке на шее. По глазам, которые она унаследовала от меня. Ты можешь называть ее своей, но каждое утро, когда она смотрит в зеркало, она видит меня.
Ангелина побледнела.
— Ты не посмеешь.
— Я не собираюсь ей ничего говорить. Но ты не сможешь стереть то, что заложено в ней. Она тянется ко мне, потому что чувствует. Потому что я ее мать.
— Мать? — Ангелина засмеялась, и смех был страшным. — Ты называешь себя матерью? Мать не бросает ребенка. Мать не подписывает бумаги. Мать не исчезает на три года, а потом не возвращается, чтобы разрушить все, что построено без нее.
Она подошла к комоду, открыла ящик, достала папку. Бросила ее на журнальный столик.
— Читай.
Я не двигалась.
— Читай! — закричала она.
Я взяла папку, открыла.
Это было мое заявление об отказе от родительских прав. С моей подписью. С печатью роддома. С подписью нотариуса.
— Я мать Алисы по закону, — сказала Ангелина, и в ее голосе появилась уверенность. — Я воспитываю ее три года. Я водила ее к врачам, выбирала садик, платила за занятия. Я сидела с ней, когда у нее была ветрянка. Я вытирала ее слезы, когда она падала с велосипеда. А что сделала ты?
Я смотрела на бумагу, и буквы расплывались перед глазами.
Я подписала это. Я действительно подписала.
— Ты думаешь, я не знала, что ты вернешься? — Ангелина села напротив, закинула ногу на ногу. — Я знала. Поэтому я подготовилась.
Она достала из папки еще один документ.
— Это заключение психиатра. Твой послужной список, Вероника. Депрессия после родов. Два курса антидепрессантов. Наблюдение у психиатра в течение года.
Я похолодела.
— Откуда ты…
— У меня везде есть люди, — усмехнулась Ангелина. — Я забочусь о своей семье. И о своей дочери.
Она положила документ на стол.
— Если ты попытаешься оспорить мое материнство, я подам в суд. Я предоставлю эти бумаги. И докажу, что ты — женщина с нестабильной психикой, которая бросила ребенка, а теперь пытается его вернуть. Суд встанет на мою сторону.
— Ты не посмеешь, — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Посмею, — Ангелина наклонилась вперед. — И не только это. Я добьюсь психиатрической экспертизы. Принудительной. С госпитализацией. Знаешь, как это делается? Вызывают скорую, говорят, что пациентка буйная, угрожает себе и окружающим. Тебя увезут в желтом автобусе, и ты будешь доказывать, что ты нормальная, неделями. А Алиса будет расти без тебя.
Я смотрела на сестру и не узнавала ее.
Передо мной сидела не та девчонка, с которой мы в детстве прятались под одеялом. Не та, кто учил меня читать и защищал от школьных хулиганов.
Это был монстр. Красивый, расчетливый, безжалостный.
— Зачем? — прошептала я. — Зачем тебе это? Я не хочу забирать у тебя мужа. Я не хочу разрушать твою семью. Я просто хочу быть рядом с дочерью.
— Потому что ты — угроза, — сказала Ангелина, и в ее голосе появилась усталость. — Ты всегда была угрозой. С детства. Ты была младше, но все любили тебя больше. Мама, папа, бабушка. А я была старшей, ответственной, но меня никто не замечал. Пока ты была рядом, я была в тени.
Она встала, подошла к окну.
— А потом появился Кость. И я подумала: наконец-то что-то будет только мое. Но нет. Ты пришла к нему на работу, и он выбрал тебя. Снова.
Она обернулась, и я увидела, что ее глаза блестят.
— Ты даже не представляешь, каково это — всю жизнь быть второй. Второй после младшей сестры, которую все обожают. Второй после женщины, которую любит твой муж. Второй в собственной семье, в собственном доме, в собственной жизни.
Я молчала, и в груди что-то сжалось. Потому что я понимала ее. Понимала эту боль быть ненужной, быть второй, быть той, кого не замечают.
— Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя второй, — сказала я тихо. — Я не выбирала, кого любить больше. Это не моя вина.
— Это твоя вина, что ты родилась, — Ангелина посмотрела на меня, и в ее взгляде не было ничего, кроме пустоты. — Если бы тебя не было, у меня было бы все. Внимание родителей. Любовь мужа. Дочь, которая не путала бы меня с чужой теткой.
Она подошла к двери, открыла ее.
— У тебя есть неделя, Вероника. Неделя, чтобы уволиться по собственному желанию. Чтобы исчезнуть так же тихо, как и появилась. Если ты не уйдешь, я начну процесс. И клянусь, я сделаю так, что ты больше никогда не увидишь Алису. Ни на фотографиях. Ни во сне.
Я сидела, сжимая в руках папку с документами, и не могла пошевелиться.
— А если я расскажу Косте? — спросила я, и голос прозвучал чужим.
Ангелина усмехнулась.
— Расскажешь что? Что ты подписала отказ? Что у тебя проблемы с психикой? Что ты бросила ребенка и три года не появлялась? Думаешь, он будет на твоей стороне?
Она наклонилась, заглянула мне в глаза.
— Он бизнесмен, Вероника. Он ценит стабильность. А ты — хаос. Ты — угроза его семье, его дочери, его репутации. Он выберет меня. Потому что я — безопасный вариант. Я — та, кто не сбегает.
Она выпрямилась.
— А теперь уходи. И забери эти документы. Это копии. Оригиналы в надежном месте.
Я взяла папку, встала. Ноги были ватными, в голове гудело.
На пороге я остановилась.
— Ангелина, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты говоришь, что я угроза. Но посмотри на себя. Ты угрожаешь мне судом, больницей, тем, что заберешь у меня дочь. Скажи, кто из нас чудовище?
Она не ответила.
Я вышла в коридор, закрыла за собой дверь.
Тени прошлого
Я спустилась на первый этаж, прошла в ванную комнату для персонала, закрылась на щеколду.
Руки тряслись так, что я еле открыла папку.
Документы были настоящими. Я узнала свою подпись на отказе — дрожащую, неровную, ту, которую я поставила через три дня после родов, когда Ангелина пришла в палату и сказала: «Ты же хочешь, чтобы у нее было все? Дом, игрушки, хорошая школа. Я дам ей это. А что дашь ты?»
Я подписала. Потому что верила, что так будет лучше. Потому что у меня не было ни работы, ни жилья, ни надежды.
А потом были антидепрессанты. Год, когда я не могла встать с кровати, не могла есть, не могла дышать. Врач сказал: послеродовая депрессия, тяжелая форма. Прописал таблетки, которые делали меня овощем.
Я выкарабкалась. Сама. Без поддержки, без помощи. Владислав нашел меня, когда я уже начала вставать на ноги. Он помог. Он единственный, кто не отвернулся.
Я достала телефон, набрала его номер.
— Влад, — сказала я, и голос дрогнул. — У нас проблема.
— Что случилось?
— Ангелина знает. Она угрожает судом. Психиатрической экспертизой. Говорит, что сделает так, что я больше никогда не увижу Алису.
В трубке повисла тишина.
— Она не может этого сделать, — сказал он наконец.
— Может. У нее есть мой отказ. И справки от психиатра. Она покажет, что я невменяема.
— Послушай меня, — голос Влада стал твердым. — Ты не подписывала отказ от родительских прав. Ты подписала согласие на установление опеки. Это разные вещи. Она запугивает тебя.
Я замерла.
— Что?
— Я видел эти бумаги, когда мы готовили твое возвращение. Ты подписала временное соглашение об опеке. Не отказ. Она не могла лишить тебя прав без суда, а суда не было.
Я прислонилась к стене, чувствуя, как дрожь отпускает.
— Ты уверен?
— Абсолютно. — В его голосе появилась злость. — Она блефует. Психиатрическая экспертиза тоже не пройдет — у тебя есть справки, что ты здорова. Я сам тебя к врачу водил, помнишь?
Я помнила. Полгода назад, когда я сказала, что хочу вернуться. Влад нашел врача, который снял меня с учета и выдал заключение о полной дееспособности.
— Но она сказала, что вызовет скорую, что меня увезут…
— Не увезут. — Голос Влада стал жестким. — Чтобы госпитализировать человека принудительно, нужно решение суда или явная угроза для жизни. Ни того, ни другого нет. Она блефует, Вероника. Чистой воды блеф.
Я закрыла глаза, выдохнула.
— Но у нее есть копии моих медицинских карт. Откуда?
— Это она, наверное, раздобыла. Но это не дает ей права распоряжаться твоей жизнью. — Влад помолчал. — Слушай, я завтра же подам запрос на ознакомление с опекунским делом. Если есть нарушения, мы сможем оспорить опеку. Но тебе нужно оставаться в доме. Не давать ей повода.
— Она дала мне неделю.
— Игнорируй. Делай вид, что думаешь. Но не уходи. Как только ты уйдешь, она победит.
Я кивнула, хотя он не мог этого видеть.
— Хорошо.
— Вероника, — Влад помолчал. — Будь осторожна. Она опасна. Не потому, что у нее есть документы. А потому, что она отчаянна. Отчаянные люди способны на многое.
— Я знаю.
Я сбросила звонок, убрала телефон.
В зеркале на меня смотрела чужая женщина. Бледная, с темными кругами под глазами, с дрожащими губами.
Я не уйду, — сказала я своему отражению. — Я не уйду.
Вечер в детской
Я вернулась в детскую, когда Алиса уже заканчивала пазл.
— Ника! — она подбежала ко мне, обняла за ноги. — Ты долго. Я испугалась.
— Не бойся, — я присела, обняла ее. — Я просто… разговаривала со взрослыми.
— С мамой? — Алиса нахмурилась. — Она тебя ругала?
— Нет, — я улыбнулась. — Мы просто говорили.
— Не ври, — Алиса посмотрела на меня серьезно. — Ты плакала. У тебя глаза красные.
Я коснулась лица. Щеки были сухими, но глаза, видимо, выдавали.
— Просто аллергия, — сказала я. — На лилии.
— Я же говорила, их надо выбросить, — Алиса вздохнула по-взрослому. — Я попрошу папу. Он меня слушается.
Я рассмеялась, и этот смех был настоящим.
— Спасибо, маленькая защитница.
— Пойдем смотреть мультики? — Алиса схватила меня за руку. — Я хочу «Холодное сердце». Там про сестер. Одна хорошая, а другая… ну, сначала плохая, а потом хорошая.
Я сжала ее маленькую ладошку.
— Пойдем.
Мы устроились на ковре перед большим телевизором. Алиса прижалась ко мне, положила голову на плечо.
— Ника, — сказала она сонно. — А у тебя есть сестра?
У меня перехватило дыхание.
— Есть, — сказала я тихо.
— Она хорошая или плохая?
Я посмотрела на экран, где Эльза убегала от Анны, замораживая все вокруг.
— Сложный вопрос, — сказала я. — Иногда она хорошая. А иногда… иногда она делает очень больно.
— Как Эльза, — кивнула Алиса. — Но в конце они же помирились?
— Да. В конце они помирились.
— И вы помиритесь, — уверенно сказала Алиса. — Я знаю. Я попрошу.
Я поцеловала ее в макушку.
— Спасибо, Алиса.
Она уснула через полчаса, так и не досмотрев мультфильм. Я не стала ее будить, перенесла на кровать, укрыла одеялом.
Потом села в кресло, достала телефон.
На экране было сообщение от Влада: «Документы в порядке. Твои права не нарушены. Она не может отобрать у тебя дочь. Но она может сделать жизнь невыносимой. Будь готова».
Я убрала телефон и посмотрела на спящую Алису.
Неделя, — думала я. — Она дала мне неделю.
Но я знала, что не уйду.
Даже если это будет стоить мне всего.
Продолжение следует...
А как вы думаете, что будет в следующей главе?
- Исполнит ли Ангелина свою угрозу или это только начало ее игры?
- Узнает ли Константин о разговоре сестер и встанет ли он на чью-то сторону?
- Сможет ли Вероника выдержать давление, когда Алиса начнет задавать еще больше вопросов?
Пишите в комментариях! Кто, по-вашему, сейчас опаснее для Вероники — Ангелина с ее угрозами или Константин, чьи чувства могут все разрушить?