Есть мнение, что людям не жившим в СССР никогда не понять, что значит быть свободным, вольным человеком. Это мнение, проскочившее в комментариях, изрядно меня озадачило. Что тут вообще имеется ввиду?
Советчики редко оперируют понятием «свобода», которое хотя и пестрело в советском дискурсе, но обязательно уточнялось: речь идёт только о «свободе для»… Ну, понятно, что комментатор не имел ввиду нечто формальное, вроде свободы слова, передвижения, выбора, собраний и так далее. Как, наверняка, и о свободе не работать на капиталиста. Такой-то и сейчас обладает каждый. Найти место в госсекторе – не проблема.
Подразумевается, скорее, некое внутреннее состояние. На это же намекает и использование слова «воля», несущего в русском языке несколько отличный от «свободы» смысл.
...Ну вот я в советское время жил. Было ли у меня ощущение вольности? Что это, вообще, – в контексте, – за ощущение? Может показаться, что я задаюсь странными вопросами, вместо того чтобы уточнить у комментатора, но… Если уж и я затруднился, он бы подавно не ответил. Чувства не всегда легко сформулировать.
Могу лишь сказать, что ощущения «не свободы», нехватки свободы в советское время не было. Наш человек вообще такими категориями не мыслил. Объективно, – что касается той самой «свободы от», которая в СССР презиралась, но на практике только и ценна, – тогда её было больше. Как минимум, для школьников. Свободного времени было… да, собственно, почти всё оно было свободным. Технические предпосылки для тотального контроля ещё не назрели, да и необходимым его не считал никто.
«Свободы для», впрочем, тоже хватало. Власть предпринимала настырные попытки совать нос в личные дела, а главное – пролезть в голову. Но методы её были в такой степени топорными и тупыми, что легко распознавались и автоматически парировались уже и первоклассниками… И сейчас вдруг подумал, что может тогда-то в мою голову стали закрадываться мысли, – о том как надо такие вещи, – в головы людям лезть, – по уму и по красоте делать. Советская пропаганда на меня направленная у меня же вызывала жгучий испанский стыд.
Взрослые, как я понимаю, жили примерно так же. И в этом-то, наверно, всё дело. Вся «вольность». Речь, видимо, об уверенности в завтрашнем дне. В том что страна не оставит, обеспечит… Страна, между тем, из телевизора старательно стращала ядерной войной, которую вот-вот развяжет агрессивный блок НАТО. Но ей и в этом случае никто не верил…
Так о чём речь? Об уверенности в завтрашнем дне. Совершенно чётко помню, что не испытывал таковой, а напротив снедался ввергающим в депрессию беспокойством. О дне завтрашнем.
Последние годы существования Союза пришлись на этап моей жизни, когда строит планы на будущее, – или, по крайней мере, должен заниматься этим. Мне предстояло поступать, поступить, – но это всё было делом техники, – а затем грызть гранит науки с целью создания какой-нибудь кварковой бомбы для создания «пролива имени Сталина», термоядерного двигателя для пилотируемых полётов к Сатурну или обеспечивать приоритет своей страны ещё каким-то отфизическим способом. Гнетущее же беспокойство вызывалось опасениями (вполне, надо подчеркнуть, обоснованными), что у меня это не получится. Мне просто не хватит способностей для выполнения такого масштаба задач.
И что?
И всё, наверно. «Вольность» это внутреннее ощущение, с условиями бытия связанное слабо, и возникающее в ситуации, когда поставленные цели представляются легко достижимыми.