Есть мнение, что Ленин и Сталин пытались сделать из страны одну большую семью. Это мнение высказывается в заскриненном комментарии. И оно ошибочно – большей частью. Конкретно Сталин был против. Однако до тех пор, пока власть не сосредоточилась в его руках в конце 20-х годов, определённые перегибы в этой области наблюдались. Большевики действительно объявили войну буржуазной культуре и буржуазной морали, увлекались странными идеями вроде пропаганды нудизма и перехода со старорежимной кириллицы на латинский алфавит, а институт брака планировали отменить.
Период разгула революционных настроений оказался непродолжительным. Сталин решительно вернул скрепы на положенное место, так что партийному человеку стало неприлично, – даже невозможно без ущерба для карьеры, – не только сожительствовать, но и разводиться. О том же, что недавно ещё «неприличным» считалось именно регистрировать брак, – даже в ЗАГСе, о венчании и речи нет, а Чуковскому сурово предъявляли за слово «свадьба» в поэме о Мухе-Цокотухе, – предпочли забыть. Что и было благополучно, без каких-либо затруднений достигнуто.
К концу 20-х из прежних сторонников радикального культурного курса, а среди них были такие фигуры, как Луначарский и Крупская, кто-то сам умер, кто-то не сам, кто-то упырил мел. Продолжал же бушевать, – хоть и уже в изгнании, – только Лев Троцкий. Он называл реабилитацию института семьи «контрреволюцией». И это было бы весьма забавно, если бы не причины, по которым большевики вообще и Троцкий в частности полагали, что без предварительной ликвидации маленькой семьи, с «одной большой семьёй» ничего не получится. Причины были понятными и вескими.
Писал же Троцкий, собственно, следующее:
Бюрократия по-прежнему остается во главе государства. Социальные отношения и при этом условии не застынут. Никак нельзя рассчитывать и на то, что бюрократия мирно и добровольно откажется от самой себя в пользу социалистического равенства.
Если сейчас, несмотря на слишком очевидные неудобства подобной операции, она сочла возможным ввести чины и ордена, то на дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях.
Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности.
Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс...
Слова Троцкого изумительны, поскольку повторяются ныне сталинистами, видящими причины краха СССР в том что номенклатура однажды решила взять всё и поделить, а вот Сталин… Сталин номенклатуру – тот самый управлявший СССР вместо властей выборных бюрократический аппарат объединённый с партийным аппаратом – создал и возглавлял. Именно это Троцкий считал «контрреволюцией», полагая что партократия непременно превратится в новый класс собственников. И то что Лев Давидович попал пальцем в небо, – не превратилась, в чём можно убедиться, поинтересовавшись, кто собственники сейчас, – в данном случае неважно. Советчики-то в любом случае в Троцким полностью согласны… Получается, троцкисты они, а учитывая что Троцкий – еврей… Короче, зашквар, как он есть.
Так или иначе, основания для опасений были. Сколько раз ни скажи, что заводы и фабрики теперь «принадлежат народу», распоряжаться ими, а значит по факту владеть, при социализме будет государство. Конкретно же, состоящий из людей аппарат. И как удержать этих людей от стяжательства?
Определённые идеи у большевиков были. И идеи, нужно отметить, не оригинальные. Проверенные многовековой практикой. Существовал же, – существует и сейчас, – распоряжавшиеся огромными богатствами бюрократический аппарат Святого Престола. Рецепты просты: обет безбрачия для всех, и обет бедности для тех, кто за всеми присматривает, чтобы воруя хоть берега видели, – братьев доминиканцев.
Обет бедности в СССР именовался «партмаксимумом». И пока он действовал, «красный директор» завода получал в три-четыре раза меньше, чем беспартийный инженер. Что компенсировал, благодаря доступу к привилегиям и распределителям, пока в 1932 году Сталин не отменил партмаксимум официально.
С обетом же безбрачия не сложилось, – ликвидация института брака, глубоко вросшего в культуру, – даже самым пламенным революционерам представлялась задачей архисложной, подходить к решению которой требовалось поэтапно… И тут важно отметить, что речь, как и у католиков, о насилии над человеческой биологией не шла. Целибат не подразумевал, что у орденского брата или аббата не должно быть потомков… Все же понимали, что это немножко не так работает. У функционера церкви лишь законных потомков, имеющих право претендовать на имущество, остаться было не должно.
...И тут может быть задан вопрос, что если бы у Троцкого получилось?.. Нет, не получилось бы, – ибо если пчёлы окажутся против мёда, это будут какие-то неправильные пчёлы. Придя к власти большевики оказались перед выбором либо отдать её (невозможно), либо же ограничивать самих себя (тем более невозможно).
То что у римских Пап всё получилось, пусть и не идеально, но как-то, – некорректный пример. Куриалы хоть сами хоть в свой «коммунизм» верили.