В 1880-х годах лондонские врачи подсчитали: в трущобах Ист-Энда дети умирали в два раза чаще, чем в богатых кварталах Вест-Энда. Причина была не в генетике, не в образе жизни, а в самих стенах. Сырость, теснота, отсутствие солнца и вентиляции убивали быстрее, чем любая эпидемия. Туберкулёз, холера, тиф, дифтерия — все эти болезни находили идеальную среду в домах, где на 10 квадратных метрах жили 20 человек, где окна выходили в тёмный колодец двора, где не было канализации и воды.
Врачи-реформаторы — немец Макс фон Петтенкофер, англичанин Эдвин Чедвик, француз Мишель Леви — объявили войну не только нищете, но и архитектуре. Они требовали: водопровод, канализация, вентиляция, большие окна, отдельные спальни для детей. Жильё должно было стать инструментом профилактики. Лозунг «Солнце, воздух и вода», родившийся в санаториях для туберкулёзных больных, в 1900-х годах перекочевал в квартиры. И сформировал жилищные стандарты на десятилетия вперёд.
В 1840-х годах в Лондоне, где началось промышленное строительство трущоб, детская смертность достигала 50 процентов. В Париже, где дома стояли вплотную, а нечистоты выливали в сточные канавы, холера убивала 20 процентов населения за одну эпидемию. В Берлине, где рабочие ютились в «казармах» без света и воздуха, туберкулёз был главной причиной смерти. Врачи не могли лечить болезни, пока жильё оставалось рассадником заразы. В 1875 году в Британии приняли первый закон, обязывающий застройщиков устанавливать в домах минимум окон и вентиляцию. Но этого было мало. Нужно было перестроить сам принцип жилья.
Макс фон Петтенкофер, профессор гигиены Мюнхенского университета, в 1880-х годах ввёл понятие «воздушного куба». Он подсчитал: каждому жителю необходимо не менее 40 кубических метров воздуха в сутки и 2–3 кубометра в час. Если людей в комнате больше, углекислый газ накапливается, бактерии размножаются, болезни передаются. Петтенкофер требовал, чтобы архитекторы рассчитывали объём комнат, а не только площадь. Он настаивал на сквозном проветривании, на окнах, выходящих на солнечную сторону, на разделении спален для детей и взрослых.
В Берлине, где в 1880-х годах строили сотни доходных домов, его нормы стали обязательными. В Париже, где барон Осман перестраивал город, уже были водопровод и канализация, но врачи требовали добавить к этому свет и воздух. К 1890 году 80 процентов берлинских домов имели водопровод, а 70 процентов — канализацию. В Париже эти цифры были ещё выше. Россия отставала: к 1910 году только 50 процентов городских домов имели водопровод, и только 30 — канализацию.
К 1900-м годам врачи и архитекторы сформулировали требования к «гигиенической квартире». В ней должны быть: водопровод и канализация в каждой квартире; мусоропровод, чтобы не скапливались отходы; вытяжная вентиляция, чтобы воздух не застаивался; окна площадью не менее одной пятой площади комнаты, выходящие на юг или восток; глубина комнат не более 12 метров, чтобы солнце проникало в каждый угол; отдельные спальни для родителей и детей, чтобы дети не заражались от взрослых. В России фабрикант Савва Морозов построил «рациональные бараки» для своих рабочих: с кухнями, столовыми, банями, детскими. Это был прорыв. Но большинство рабочих по-прежнему ютились в казармах без удобств.
В 1900-х годах санатории для туберкулёзных больных стали лабораторией гигиенической архитектуры. Солнечные веранды, большие окна, сквозное проветривание, балконы, где больные лежали на свежем воздухе, — всё это показало, что архитектура может лечить. Архитекторы-модернисты — Ле Корбюзье, Вальтер Гропиус, Людвиг Мис ван дер Роэ — усвоили эти уроки. Их «машины для жилья» были спроектированы по гигиеническим нормам: максимум света, максимум воздуха, минимум перегородок. Лозунг «Солнце, воздух, вода» стал их манифестом. В 1920-х годах, когда в Европе начали строить социальное жильё, эти нормы стали обязательными.
Советские хрущёвки, которые строили в 1950–1960-х годах, были прямыми наследниками гигиенической квартиры. В них были отдельные санузлы, вентиляция, кухни, окна, выходящие на солнечную сторону. Но они были маленькими, тесными, без индивидуальности. Гигиена победила, но дом потерял душу. Сегодня, когда мы проектируем квартиры, мы думаем об энергоэффективности, о материалах, о вентиляции. Мы не забыли уроков врачей. Но мы добавили к ним уроки архитекторов: дом должен не только лечить, но и радовать. И, может быть, именно это — главное наследие модерна.