В 1882 году в Петербурге на набережной Фонтанки построили доходный дом, который стал символом новой эпохи. Шесть этажей, двор-колодец, парадная лестница с мраморными ступенями и чёрная — с деревянными. На первом этаже — лавки и ночлежка, на втором и третьем — квартиры чиновников, на четвёртом — инженеров, на пятом — учителей, на шестом — каморки прислуги. В доме жило 500 человек, и каждый знал своё место: кто имеет право пользоваться парадным входом, а кто должен обходить через двор. В Вене такой дом называли mietskaserne — «казарма для сдачи внаём», в Париже — immeuble de rapport, в Нью-Йорке — tenement. Это была машина для проживания, которая стандартизировала жизнь, экономила пространство и уничтожала приватность.
До 1880-х годов города были низкими и горизонтальными. Дворяне жили в усадьбах с флигелями, ремесленники — в деревянных домиках с садами, фабрики стояли на окраинах. Но индустриализация притянула миллионы людей. Рабочие ехали в города, земля дорожала, и архитекторы нашли выход: строить вверх. В 1880–1910-х годах доходные дома выросли в Петербурге, Москве, Вене, Париже, Нью-Йорке. Это были 4–7 этажей, часто с внутренним двором-колодцем, который давал свет, но не давал воздуха. В Петербурге за эти годы построили 553 доходных дома — больше, чем за предыдущие сто лет. Город уходил в небо, оставляя внизу грязь, шум и тесноту.
Доходный дом был не просто зданием, а бизнесом. Владелец вкладывал 80–120 тысяч рублей в строительство, сдавал квартиры и получал 5–8 процентов годовых. Каждая квартира была стандартной: кухня-коридор, комната-спальня, общий туалет на две-три семьи. В Нью-Йорке в tenement на 1000 квадратных метров селили до 7000 человек. В Вене mietskaserne вмещала сотни семей, которые ютились в каморках без света и воздуха. Доходный дом был машиной, которая перерабатывала пространство в деньги. Человек в этой машине был винтиком.
Этажи в доходном доме были не просто уровнями — они были классами. Первый этаж отдавали под лавки, мастерские, ночлежки для самых бедных. На втором-третьем селились мелкие чиновники, ремесленники, торговцы. На четвёртом-пятом — инженеры, учителя, врачи. На шестом — прислуга, сторожа, те, кто работал в этом же доме. Лестниц было две: парадная — широкая, с мрамором, для хозяев; чёрная — узкая, деревянная, для прислуги, для выноса мусора, для тех, кого не должны были видеть. Дом был микрокосмом общества, где каждый знал своё место. И где вертикаль была не только архитектурной, но и социальной.
В доходном доме не было места для приватности. Кухня была проходной, спальня — смежной с соседской. Стены были тонкими, запахи — общими. В Петербурге в 1880-х годах норма была 7–10 квадратных метров на человека. В Нью-Йорке в tenement — 5–6. Дворы-колодцы давали свет, но не давали воздуха. В них скапливалась грязь, из них не выветривался смрад. В 1890-х годах в Нью-Йорке холера косила tenement, потому что вода была общей, а канализации не было. Доходный дом был экономичен, но он был антисанитарен. Он был эффективен, но нечеловечен. Он давал крышу над головой, но отнимал возможность дышать.
Чехов, который жил в доходном доме в Москве, писал о тоске, которая поселяется в таких домах. В «Вишнёвом саде» он противопоставляет дворянскую усадьбу — с её просторами, садом, воздухом — и доходный дом, где люди живут друг над другом, как в клетке. Цвейг, венский интеллектуал, называл mietskaserne «тюрьмой для души». Он писал: «В этих домах человек перестаёт быть личностью, он становится номером квартиры, этажом, лестничной клеткой». Музиль в «Человеке без свойств» описал город, где вертикаль убивает горизонталь, где люди живут друг над другом, но никогда не встречаются, где окна выходят во дворы-колодцы, а не на улицу. Это была тоска по пространству, по воздуху, по свободе.
Доходный дом не исчез. Он трансформировался в советскую коммуналку, в американский многоквартирный дом, в европейский жилой комплекс. Но его социальная структура — этажи как классы, лестницы как иерархия, стены как границы — осталась. Мы до сих пор живём в домах, где соседи не знают соседей, где двор-колодец не даёт света, где квартиры спроектированы экономистом, а не архитектором. Мы унаследовали от доходного дома тоску по приватности, по пространству, по возможности выйти в сад, а не во двор, где мусорные баки. И когда мы читаем Чехова, мы узнаём эту тоску. Потому что она не исчезла. Она только переехала. С этажа на этаж. Из одного города в другой. И осталась с нами навсегда.