Это случилось в одно осеннее воскресенье, из тех тихих, блеклых дней, когда деревня будто бы дремлет под низким небом, а в сыром воздухе уже слышится долгая, терпкая поступь близкой зимы.
Я был тогда мальчишкой - худым, жилистым, быстрым на ногу и на выдумку. Рыбалка была для меня не забавой, а настоящим делом, почти ремеслом, в котором сердце моё находило и радость, и тревогу, и жадное ожидание чуда. В то утро я собрался не на речку, куда ходил обыкновенно, а на дальние пруды, что лежали верстах в трёх от деревни. Туда меня, разумеется, не отпускали. Да кто же в такие годы долго слушает родительский запрет, если душа уже рванулась навстречу неизвестному? Детский мой авантюризм был тогда во мне силён и горяч; впрочем, если сказать по правде, он и доныне не совсем меня покинул.
Пруды те были разбросаны по низине и соединялись между собой речушками да мелкими протоками. К осени вода в них убывала, ручьи пересыхали, и в чёрных, затвердевших коровьих следах, которыми было избито всё дно, иной раз можно было ловить ладошечных карасей прямо руками. Неподалёку часто пасли стадо, и земля там была вся истоптана, разрыта копытами, пахла тиной, коровьим духом и прелой травой.
Я взял с собой удочки - старые, бамбуковые, дедовы. Для меня тогда не было на свете занятия лучше, чем закинуть поплавок в тихую воду и вываживать карасика, пусть даже малого, зато своего, добытого своим терпением и своей мальчишеской хитростью.
Шёл я около часа. Осень стояла в поле смирная, жёлтая. Трава полегла, кусты поредели, в воздухе была та холодная прозрачность, от которой всё видится яснее и печальнее. Когда я добрался до первых проток, ручей оказался мелок и широк, а всё дно было исковеркано коровьими копытами. Карасик там действительно имелся, но такой мелкий, что и жалко было брать: не больше пяти сантиметров, а то и меньше, одна живая серебряная дрожь, не рыба.
Я огорчился и пошёл дальше, решив перед тем всё же закинуть поплавок в первый попавшийся по пути прудик. Он был невелик, метров пять в ширину, зато глубок. И до того вода в нём была прозрачна, что видно было и дно, и тёмные пряди водорослей, и траву, и какие-то длинные брёвна, лежавшие в глубине.
Но, присмотревшись, я вдруг почувствовал, как у меня перехватило дыхание.
То были не брёвна.
У брёвен не бывает хвостов. У брёвен не шевелятся плавники. У брёвен не светятся из глубины злые, неподвижные глаза. И уж, конечно, не бывает у брёвен зубастой, страшной пасти, похожей на железный капкан.
Щуки.
Да какие!
Не щурята, не те вороватые разбойники, что иной раз покушались на уклейку возле моего крючка, и не те рыбины, которых я прежде видел в чужих садках. Нееет, это были настоящие подводные чудовища, тихие, тяжёлые, неподвижные, как сама затаившаяся жадность. Они стояли в прозрачной глубине, точно хозяева этого мира, запертые в тесном пруду и потому ещё более мрачные и страшные.
Сердце моё забилось часто, горячо, руки похолодели. Я насчитал их штук пять, не меньше.И все в одном поле зрения. Они казались мне чем-то невероятным, почти сказочным. И тут же мальчишеский ум мой жадно принялся искать объяснение этому чуду. Вероятно весной, с половодьем их занесло сюда из большой воды. Потом вода ушла, ручьи пересохли, и щуки остались в плену этого глубокого пруда. Здесь они жировали мелким карасём, пока могли. Но карась ушёл на мелководье, туда, где хищнику не пройти, и теперь эти зелёные разбойницы, большие и голодные, стояли в прозрачной воде, как засадные убийцы, и ждали всякого живого движения.
И тут я вспомнил одного деда. Незадолго до того я видел, как он ловил щук на маленьких карасиков. Мысль вспыхнула во мне мгновенно - и я, точно ужаленный, помчался назад, к ручью. Набрал там несколько карасиков, едва удерживая дрожь в пальцах, и бегом вернулся к пруду.
Теперь меня поджидала другая забота. Леска у меня была не самая тонкая, но крючки малы. И вдруг мне вспомнился подаренный на день рождения набор. Я стал перебирать его торопливо, волнуясь, и нашёл самый большой, кажется третий номер. Не Бог весть что, для такой пасти, но лучше у меня ничего не было.
Я быстро сменил крючок, насадил малька и затаив дыхание бросил его почти под самую морду одной из щук.
Дальше всё произошло так стремительно, что я и теперь, спустя годы, вижу это как молнию в воде.
Карасик метнулся раз, другой и исчез.
Его не стало, будто сама глубина заглотнула его.
Я рванул удилище вверх.
Подсечка!
Вода вспенилась, тяжесть ударила в руку, леска натянулась живой струной, и на несколько секунд между мной и этой подводной силой завязалась короткая, яростная борьба. Щука ходила резко, зло, но всё же я вытащил её на берег, и вот она уже билась в жёлтой осенней траве, сверкая боками и щёлкая страшной пастью.
Что я тогда почувствовал? Радость? Да. Но больше - азарт. Горячий, дикий, почти хищный. Там в воде, оставались ещё четыре таких же “крокодила”, и кровь моя уже шумела от одного осознания, что я могу взять их всех.
Я насадил второго карасика.
И снова бросок.
Щука среагировала сразу, но на этот раз засеклась плохо. Подняв облако мути, она рванула в траву и сорвалась. Другие хищницы оживились. Движение воды, всплеск, раненый страх добычи - всё это разбудило в них мрачную жадность. Они метались в глубине, и мне казалось, что весь пруд закипел от их скрытого, звериного нетерпения.
Я поймал ещё две щуки.
Ещё две, уколовшись жалом крючка, больше уже не хотели вступать в единоборство с маленьким, юрким карасиком, за которым стоял я - мальчишка, худой деревенский сорванец, вооружённый дедовой бамбуковой удочкой и своим упрямством да огромной, дерзкой верой в удачу.
Радости моей не было предела.
В бидончик эти щуки, конечно, не влезали. Тогда я сделал кукан из ветки акации, росшей неподалёку, и насадил на него свою добычу. Потом, гордо выпрямившись, пошёл к дому. Шёл я медленно.Очень медленно.
Мне хотелось, чтобы меня увидели все. Чтобы заметили эти щучьи хвосты, волочившиеся по песку. Чтобы позавидовали. Чтобы узнали: вот идёт не просто мальчишка, а добытчик, победитель, человек, которому в этот день открылась великая тайна охоты.
Я шёл и улыбался всю дорогу.
Сердце моё сияло, как осеннее солнце сквозь холодную дымку.
То было моё первое настоящее противостояние с этим грозным хищником. И быть может, тогда же, в том тихом осеннем пруду, среди жёлтой травы, мутной воды и коровьих следов, во мне навсегда родилась любовь к хищной рыбалке - любовь крепкая, упрямая, живая и поныне, спустя четверть века...