Свою историю "Блокнот" я посвятила бабушке, и эта, можно сказать, ее продолжение. Просто вдруг вспомнилось, захотелось поделиться… Она была знахаркой, травницей, как сейчас говорят, и невероятно добрым человеком. Я любила ее больше всех на свете, и самые светлые, самые теплые воспоминания моего детства связаны именно с ней, с ее руками, пахнущими травами и теплым хлебом, с тихим голосом, полным мудрости и какой-то необъяснимой силы.
Мне было, наверное, лет пять, когда на лбу, у самого виска, вскочил огромный, пульсирующий фурункул. Он болел нестерпимо, рос буквально на глазах, но, зараза, никак не хотел прорываться. Каждое прикосновение отдавалось острой болью во всем теле. В детском садике, куда меня водили, воспитательница, женщина строгая и немногословная, посмотрев на мою муку, настоятельно рекомендовала маме показать меня хирургу. Но мама, вместо больницы, повезла меня к бабушке в деревню, оставив там на пару дней, доверив ее умелым рукам и древним знаниям.
В тот вечер, в пятницу, меня словно подменили. После садика меня сразу привезли к бабушке, а мне было так плохо, что ни есть, ни играть совсем не хотелось, только бы лечь и уснуть. Слабость во всем теле подкашивала ноги, взгляд будто затуманивался, глаза сами собой закрывались, слипались. Бабушка, взглянув на меня, сразу уложила в постель, в маленькой комнатке с геранью на подоконнике и запахом сушеных трав, витающим в воздухе. Я и не сопротивлялась, сил не было. Провалилась в темноту, как в глубокий колодец.
И вот снится мне сон. Будто сижу я на своей кровати, той самой кровати с вязаным покрывалом и пуховой периной, а вокруг меня необычный, серебристый туман. Он такой густой, плотный, словно молоко, и клубится прямо перед глазами, не давая ничего разглядеть. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь хоть что-нибудь увидеть, зацепиться взглядом, но тщетно. Вдруг слышу голос, зовущий меня по имени:
- Ле-на, Ле-на! Иди сюда, иди ко мне!
Голос женский, тягучий, обволакивающий, вполне приятный, даже ласковый. Я, дрожа от страха, все же решаюсь спросить:
- Кто ты?
- Я - твой друг, - был ответ, мягкий и успокаивающий.
Повинуясь этому голосу, словно загипнотизированная, встаю с кровати и, неуверенно переставляя ноги, шаг за шагом продвигаюсь вперед, вглубь тумана. Каждый шаг дается с трудом, ноги словно ватные. Когда я останавливалась в нерешительности, голос вновь начинал звать, и я, собрав остатки воли, продолжала идти, подчиняясь его зову.
Вдруг резко моим ногам стало холодно, пронзительно холодно, словно я ступила в ледяную воду, и… я проснулась. Оказалось, что я стою возле двери, ведущей в сени, на пороге, босыми ногами на сильно мокрой тряпке. В доме темно, густая тишина давит на уши, и только тусклый лунный свет пробивается сквозь неплотно зашторенное окошко, рисуя причудливые тени на стенах. Рядом стоит моя бабушка в длинной, белой ночной рубашке, похожая на привидение. Она тихонько тронула меня за плечо, и я ощутила на себе ее прохладные, влажные руки. Оказалось, что это она и бросила мне под ноги мокрую тряпку, чтобы разбудить меня, вырвать из плена ночного кошмара.
Бабушка осторожно повела меня обратно к кровати, словно я была хрустальной, боялась сломать. Мы легли вместе, под теплое одеяло, и она, нежно гладя меня по голове, по волосам, стала тихонько спрашивать, что мне снилось, что так напугало меня.
- Бабуленька, меня звала к себе какая-то тётя, она сказала, что она мой друг. И я шла к ней, шла, пока не наступила на мокрую тряпку. И проснулась, - рассказывала я, запинаясь и дрожа от пережитого страха.
Бабушка вздохнула, перекрестила меня три раза и тихо произнесла:
- Это не друг, Леночка, это совсем наоборот. Главное, не бойся ее, не показывай ей свой страх, даже виду не подавай, что боишься. Она питается твоим страхом, становится сильнее от него. Еще немного, и ее власть над тобой закончится…
Я, признаться, мало что поняла тогда из сказанного бабушкой, но каждое ее слово врезалось в мою память, словно высеченное на камне. Сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю, что, скорее всего, мой лунатизм был никак не связан с фурункулом, просто так совпало, наложилось одно на другое, но тогда, в детстве, все казалось волшебством, наполненным тайнами и загадками.
Вскоре я опять заснула, на этот раз спокойно, под мерное бабушкино дыхание. Проснулась от прикосновений теплых, шершавых бабушкиных рук. За окнами только-только брезжил рассвет, небо окрасилось в нежные розовые тона. Бабушка, ласково гладя меня по голове и рукам, сказала с улыбкой, в которой светились любовь и забота:
- Доченька-внученька, Леночка-Ленточка (она всегда меня так звала, нараспев, с особой нежностью), мне надо тебя полечить.
Я вопросительно посмотрела на нее, а она, лукаво прищурившись, достала из-под кровати… большой кухонный нож. Я нисколько не испугалась, не закричала, потому что уже не первый раз бабушка лечила меня таким способом, странным и немного пугающим, но всегда действенным. Иногда, правда, вместо ножа у нее в руках бывала вязальная спица, от которой веяло теплом, а иногда бабушка работала и просто руками, прикладывая их к больному месту и что-то шепча. Но в этот раз ей помогал именно большой, острый нож, с потемневшей от времени деревянной ручкой.
Страшно не было, я всецело доверялась бабушке, ее опыту, ее мудрости, ее любви, поэтому спокойно закрыла глаза, откинувшись на подушку. Бабуля начала что-то шептать, тихо и монотонно, словно читала молитву, и изредка, очень легко, почти невесомо, касалась кончиком ножа моего лба, вокруг фурункула, рисуя какие-то невидимые знаки. Лечение продолжалось, наверное, минуты две или три, время словно остановилось. После чего бабушка, закончив свои манипуляции, подошла к двери, ведущей в сени, и с силой воткнула используемый нож в косяк этой самой двери, так, что он глубоко вошел в дерево. Затем она подошла ко мне, помогла сесть и дала выпить отвар какой-то травы. Отвар был тёплым, приятно согревающим, и совсем не горьким, а скорее, с каким-то сладковатым привкусом.
- А теперь поспи ещё, - сказала бабушка, заботливо укрывая меня тёплым одеялом, сотканным из овечьей шерсти. – А я рядом посижу, молитовки почитаю на тебя…
И еще два раза так же на рассвете бабушка будила меня, чтобы полечить, чтобы избавить от этой напасти. Каждый раз она использовала нож, шептала какие-то заклинания и давала пить травяной отвар. На третий день на месте фурункула не осталось и следа, словно его и не было никогда. Кожа была чистая и гладкая, как у младенца. Я и сейчас с удовольствием вспоминаю круглые, удивлённые глаза моей воспитательницы, когда она увидела меня в понедельник даже без намёка на фурункул. Она долго рассматривала мой лоб, ощупывала его своими тонкими пальцами, и все не могла поверить своим глазам.
Бабушка умерла, когда мне было двенадцать лет, внезапно и неожиданно, как уходят самые дорогие и близкие люди. То есть мои дети ее даже и не застали, не почувствовали ее тепла, не услышали ее доброго голоса. И фурункулы у моей старшей дочери мы лечили, увы, в хирургии, долго и болезненно, с перевязками и уколами.
И каждый раз, глядя на ее страдания, я с тоской вспоминала бабушку и ее волшебный нож, воткнутый в дверной косяк, и чувствовала острую боль утраты, невосполнимую потерю.
Прошло много лет, но я до сих пор помню каждую деталь, каждый звук, каждый запах той далекой деревни, тот серебристый туман, окутывающий меня во сне, и тихий голос, зовущий меня по имени. И каждый раз, когда я вижу лунный свет, пробивающийся сквозь шторы, я вспоминаю бабушку и ее слова о том, как важно не бояться своих страхов, как важно верить в добро и не поддаваться злу.
Время летит неумолимо, стирая из памяти лица и события, но образ бабушки, ее мудрый взгляд и добрую улыбку, навсегда останутся в моем сердце, как светлый луч, освещающий мой жизненный путь. И я знаю, что она всегда рядом, оберегает меня от бед и напастей, как оберегала тогда, в далеком детстве, когда на моем лбу вскочил страшный фурункул, и в моей жизни появилась ночная гостья, пытавшаяся заманить меня в свои сети. Но бабушка была сильнее, ее любовь была сильнее любого зла. И я благодарна ей за это, за все, что она для меня сделала, за то, что научила меня верить в себя и не бояться темноты.
