Он не вышел меня встречать. В прихожей горел только бра, и я сначала подумала, что его вообще нет дома. Но потом увидела свет на кухне. Он сидел за столом, положив руки перед собой, как примерный школьник. Смотрел на входную дверь и ждал.
Я сняла сапоги. В горле всё ещё стоял этот привкус — терпкий, солоновато-горький, чужой. Я прошла на кухню, налила себе воды из графина. Он молчал. Смотрел на мои губы. Всегда смотрел на губы после.
— Ну как? — спросил он. Голос тихий, вязкий. В нём не было ревности. Не было боли. Было предвкушение. Он хотел подробностей. Всегда хотел подробностей, как алкоголик бутылку.
— Нормально, — сказала я. Глотнула воды, прополоскала рот, но это не помогало. Вкус въедался в подкорку.
— Он был... моложе меня? — подался вперёд.
— Не помню.
— Как не помнишь? — Он даже обиделся. — Наташ, ну как ты можешь не помнить? Ты посмотри на меня. Я же вижу, ты не в себе. Что он делал? Он был груб? Он тебе понравился?
Я посмотрела на него. На его выцветшие глаза, на залысины, на руки, которые двадцать лет меня обнимали, а теперь тряслись от возбуждения при мысли о том, как чужой перец касается моих губ.
— Он был как все, — сказала я. — Я открыла рот, он закрыл глаза, получил своё. Потом ушёл.
— И всё? — разочарованно протянул муж. — А детали? Ты же знаешь, мне важны детали.
— Детали? — Я усмехнулась. — Хорошо. У него были жёсткие волосы. Я за них держалась, когда меня тошнило. Он пах потом и дешёвым гелем для душа. Закончил быстро, даже не предупредил. Я подавилась, закашлялась, а он засмеялся и сказал: «Ну ты даёшь, мать, расслабься». Устроит?
Муж побледнел. Откинулся на спинку стула. Сглотнул.
— Зачем ты так грубо? — спросил он обиженно. — Я же для нас стараюсь.
— Для нас? — Я поставила стакан на стол. — Серёжа, для кого ты стараешься? Я уже полтора года беру у мужиков, которых ты находишь в интернете. Ты стоишь рядом и смотришь. Ты мастурбируешь в углу, пока твоя жена стоит на коленях. И это ты называешь «для нас»?
Он вскочил. Глаза забегали по сторонам, ища спасения.
— Ты не понимаешь! Это не про унижение! Это про доверие! Про абсолютное доверие! Мы же с тобой это обсуждали! Ты согласилась!
— Я согласилась, потому что думала, что ты сойдёшь с ума, если я откажу. Я согласилась, потому что двадцать лет привыкла тебя жалеть. Я согласилась, потому что боялась, что ты уйдёшь к той, которая согласится. — Я встала, подошла к окну. За стеклом была ночь, наш участок, сосны, тишина. — А теперь я смотрю на тебя и не понимаю: а ты-то кто?
— Я твой муж.
— Муж? — Я обернулась. — Мужья не ищут женам любовников. Мужья не стоят в углу с камерой на телефоне. Мужья не спрашивают потом: «А какой он был на вкус? А тебе понравилось? А ты кончила?» Ты не муж. Ты... я даже не знаю, как это называется. Сутенёр? Изнанка сутенёра? Тот, кто платит за то, чтобы его жену имели другие?
Он замер. Потом медленно сел обратно. Положил руки на стол. Долго молчал.
— Я болен, — сказал он тихо. — Ты думаешь, я не знаю? Я болен. Я читал. Это называется... какой-то синдром. Я не помню. Но я ничего не могу с собой поделать. Когда я вижу тебя с другим... когда я вижу, как ты берёшь в... у меня внутри всё переворачивается. Это как наркотик. Мне нужно это снова и снова. Но я тебя люблю. Правда люблю.
— Ты любишь не меня, — сказала я. — Ты любишь картинку. Ты любишь то, что я делаю. А меня там нет. Меня уже давно нет. Есть только рот, который открывается по команде.
Я ушла наверх. В душ. Встала под горячую воду и долго стояла, глядя на плитку. Вспоминала, как всё начиналось. Как мы познакомились. Как он ухаживал. Как мы строили этот дом. Как родили дочку. Как жили — обычной жизнью, с ссорами, примирениями, скукой, усталостью. И как всё это превратилось в этот кошмар.
Первый раз был в нашей спальне, три года назад. Он тогда впервые заговорил об этом всерьёз.
Мы лежали в постели. Свет был выключен. Он гладил меня по плечу и вдруг сказал:
— А хочешь, я приведу кого-нибудь?
Я не поняла. Думала, шутит.
— Кого приведёшь?
— Ну... мужчину. Чтобы он с тобой... а я посмотрю.
Я засмеялась. Повернулась к нему.
— Ты с ума сошёл? Какие мужчины? Ты что, хочешь, чтобы я тебе изменила?
— Это не измена, — серьёзно сказал он. — Это... расширение границ. Ты же у меня красивая. Ты должна нравиться другим. Я хочу тобой гордиться.
— Ты хочешь мной гордиться, когда меня трахает кто-то другой? — я всё ещё не верила, что это всерьёз.
— Не трахает. Я не хочу, чтобы ты с ними спала. Я хочу... другое. Я хочу, чтобы ты... ну, ты понимаешь. Ртом. Я хочу, чтобы ты знала, какие они. Чтобы ты попробовала. А я буду рядом.
Я тогда выгнала его из спальни. Сказала, что он извращенец. Что ему лечиться надо. Он ушёл на диван, и мы не разговаривали неделю.
А потом он пришёл с цветами. Сел на край кровати и сказал:
— Прости. Я дурак. Забудь.
Я забыла. Вернее, сделала вид, что забыла. Но он возвращался к этому снова. Не прямо. Намёками. Включал порно, где женщины делали это нескольким мужчинам. Смотрел на меня многозначительно. Говорил: «Смотри, как она счастлива». Покупал мне дорогое бельё и говорил: «Жаль, что это никто не видит, кроме меня».
Я отмахивалась. Но где-то глубоко внутри это начало прорастать. Не желание. А чувство вины. Я же хорошая жена. Я должна давать мужу то, что он хочет. Если он хочет этого... может, я должна попробовать? Ради него?
Когда он признался в первый раз открыто, внятно, глядя в глаза, я уже была готова. Не телом, не головой. Но душой, которая устала сопротивляться.
— Я серьёзно, — сказал он тогда на террасе. — Не ради секса. Ради вкуса. Ради познания. Ты же хочешь быть со мной до конца? Ты же хочешь, чтобы у нас не было тайн? Давай сделаем это вместе. Ты и я. Против всего мира.
Я кивнула. Дура.
Первый раз был страшным. Он договорился с мужиком из интернета. Мы поехали за город, в какую-то гостиницу на трассе. Номер был дешёвый, с ободранными обоями и пятнами на простынях. Мужик приехал на старой «Ниве». Лет пятидесяти, лысый, с пивным животом. От него пахло перегаром.
Я сидела на стуле и смотрела в пол. Муж разговаривал с ним на крыльце. О чём — не знаю. Потом зашли.
— Ну что, красавица, — сказал мужик, раздеваясь. — Давно таким не занималась?
Я молчала. Муж стоял у стены. Смотрел.
Я встала на колени. Закрыла глаза. И сделала это.
Когда всё кончилось, мужик хлопнул меня по плечу, сказал: «Неплохо, баба, тренируйся дальше», и ушёл. Меня вырвало в туалете. Муж гладил меня по спине и шептал: «Тише, тише, милая. Ты молодец. Ты так красиво это делала. Я так горжусь тобой».
Дома он был нежен. Любил меня так, как не любил никогда. Я лежала и смотрела в потолок. И думала: ну вот. Теперь я шлюха. Официальная. С разрешения мужа.
Прошло полтора года. Я перестала считать. Перестала запоминать лица. Перестала чувствовать. Научилась отключаться. Смотреть в одну точку — на стену, на потолок, на дерево за окном. Думать о дочке, о том, что нужно купить продукты, заплатить за свет. Я превратилась в функцию. В машину по приёму чужой плоти.
Муж стал другим. Он перестал работать. Сидел дома, в своём кабинете, и целыми днями искал кандидатов. У него появились критерии. Он вёл таблицу в Excel. Записывал возраст, профессию, особенности. Ставил оценки по десятибалльной шкале.
— Смотри, — говорил он за ужином, протягивая телефон. — Вот этот. Сорок лет, IT-шник, спортивный. Пишет, что хочет женщину постарше, опытную. Думаю, тебе понравится.
Я смотрела на фотографию. Обычный мужик. Таких тысяча.
— А почему я должна выбирать? — спросила я однажды. — Ты же сам всё решаешь.
— Ты же тоже должна хотеть, — удивился он. — Тебе же должно быть приятно.
— Приятно? — Я посмотрела на него. — Серёжа, ты думаешь, мне приятно стоять на коленях перед незнакомыми мужиками, пока ты снимаешь на телефон?
— Я не снимаю! Я только смотрю!
— Какая разница? Ты думаешь, я получаю удовольствие от того, что глотаю это у мужиков с Авито?
Он обиделся. Ушёл в кабинет. Не разговаривал три дня. А потом пришёл и сказал:
— Я нашёл нового. Молодой, двадцать семь. Красивый. Обещал быть нежным.
Я поехала. Потому что уже не могла сопротивляться. Потому что внутри всё сломалось.
Тот молодой, двадцати семи лет, оказался другим. Он не был грубым. Он был ласковым. Гладил меня по щеке. Смотрел в глаза.
— Вам не обязательно это делать, — сказал он. — Если не хотите.
Я замерла. На меня давно никто не смотрел как на человека.
— Что?
— Я говорю, если не хотите, давайте просто посидим, поговорим. Ваш муж там, в машине? Он же не зайдёт?
— Сегодня нет... Мы немного поссорились.
— Странный у вас муж, — сказал парень. — Вы красивая женщина. Зачем вам это?
Я не ответила. Просто смотрела на него. Молодой, красивый, с чистыми глазами. Почему он здесь? Почему согласился?
— А вы? — спросила я. — Зачем вы пришли?
Он усмехнулся.
— Деньги. Он хорошо платит. Сказал, что вы опытная. Я думал, будет просто работа. А вы... вы не похожи на тех, кто это любит.
— Я не люблю.
— Тогда зачем?
— Я не знаю, — честно сказала я. — Наверное, потому что муж так хочет.
Он помолчал. Потом встал.
— Давайте не будем. Я скажу ему, что всё было. А вы посидите здесь, подышите воздухом.
— Зачем вам это? — удивилась я.
— Затем, что вы похожи на мою мать, — сказал он. — А моя мать заслуживает уважения.
Он ушёл. Я просидела в номере полчаса. Потом вышла, села в машину. Муж спросил:
— Ну как?
— Нормально, — сказала я.
И мы поехали домой.
После того раза я стала задумываться. А что, если я могу отказаться? Что, если это не навсегда? Я попробовала поговорить с мужем.
— Серёжа, я больше не хочу.
Он посмотрел на меня с недоумением.
— Как не хочешь? Мы же договорились.
— Мы договорились, когда я согласилась. А теперь я не согласна. Я хочу остановиться.
— Нельзя остановиться, — сказал он жёстко. — Если остановиться, мы потеряем всё, мы потеряем нас. Ты же видишь, как нам хорошо после этого. Как мы близки.
— Нам не хорошо. Тебе хорошо. А я чувствую себя грязной.
— Это пройдёт. Тебе просто нужно привыкнуть. Ты привыкнешь, вот увидишь.
Я не привыкла. Мне становилось хуже. Я перестала спать с ним. Просто ложилась в постель, поворачивалась к стене и молчала. Он пытался обнимать. Я отодвигалась. Он пытался говорить. Я не отвечала.
— Ты меня больше не любишь? — спросил он однажды ночью.
— Я не знаю, — ответила я. — Я вообще не знаю, что я чувствую. Пустота.
Дочь приехала на выходные. Алине девятнадцать, она учится в университете в городе, приезжает редко. Мы всегда радовались её приездам. А в этот раз я боялась. Боялась, что она что-то поймёт.
Она вошла, поцеловала меня, поцеловала отца. Сказала:
— Мам, ты чего такая бледная? Заболела?
— Всё хорошо, доча. Просто устала.
— А папа чего молчит? Пап, ты как?
— Нормально, — буркнул он и ушёл в кабинет.
Алина посмотрела на меня вопросительно.
— Мам, у вас всё в порядке?
— Да, конечно. Просто работа, дела. Ты как?
Мы пили чай на кухне. Она рассказывала про универ, про парня, который за ней ухаживает. Я слушала и смотрела на неё. Красивая. Молодая. Чистая. И думала: если она узнает, чем занимается её мать по выходным, она никогда не простит. Ни меня. Ни отца.
— Мам, — сказала она вдруг. — А вы с папой не думали разводиться?
Я вздрогнула.
— С чего ты взяла?
— Не знаю. Вы какие-то... чужие. Раньше вы хотя бы ссорились, а теперь вообще молчите. Как будто в одной квартире живут два незнакомых человека.
— Мы не чужие, — сказала я. — Просто... у папы кризис. Возрастной. Это пройдёт.
— А у тебя? — спросила она. — У тебя тоже кризис?
— У меня всё хорошо.
Она не поверила. Я видела это в её глазах. Но она не стала давить. Умная девочка.
Она уехала вечером. Я стояла у окна и смотрела, как такси увозит её к автостанции. И думала: если бы она знала. Если бы она только знала.
После отъезда дочери муж пришёл ко мне. Сел рядом на диван.
— Наташ, нам надо поговорить.
— О чём?
— О нас. О том, что происходит. Ты меня избегаешь. Ты не хочешь со мной разговаривать. Ты не хочешь... продолжать. Так нельзя.
— А как можно? — спросила я. — Как можно жить дальше, зная, что твой муж — извращенец?
— Я не извращенец! — вскочил он. — Я просто... я просто хочу, чтобы ты была счастлива!
— Счастлива? — Я рассмеялась. — Ты думаешь, от этих дел незнакомым мужикам я становлюсь счастливой? Ты вообще слышишь себя?
— Но тебе же нравится! Ты же соглашалась!
— Я соглашалась, потому что любила тебя! Потому что думала, что это поможет тебе! А ты... ты просто использовал меня. Ты превратил меня в шлюху. И теперь удивляешься, что я не хочу с тобой спать?
Он замолчал. Сел обратно. Долго смотрел в пол.
— Прости, — сказал он тихо. — Я не думал, что так получится. Я думал... я думал, мы станем ближе. Я думал, ты поймёшь, что я люблю тебя любой. Что мне не важно, что ты делаешь с другими. Ты же моя. Ты всегда будешь моей.
— Я не твоя, — сказала я. — Я ничья. Я сама по себе. И я больше не хочу этого.
Он посмотрел на меня. Глаза были пустые.
— А что ты хочешь?
— Я не знаю. Но не это.
Прошла неделя. Мы жили как соседи. Завтракали вместе, ужинали молча, расходились по разным комнатам. Он больше не предлагал. Не искал кандидатов. Не заходил в спальню. Просто сидел в своём кабинете и смотрел в монитор.
Я думала, что всё кончилось. Что он понял. Что мы как-нибудь выживем, дорастим дочку, доживём как-то.
А потом он пришёл и сказал:
— Я нашёл одного. Послезавтра. За городом. Он согласен.
Я замерла.
— Ты не слышал, что я сказала? Я больше не хочу.
— Ты хочешь, — сказал он спокойно. — Просто ты ещё не поняла. Это как лекарство. Горькое, но нужное. Послезавтра. Поедем с тобой в шесть.
Он ушёл. А я осталась стоять посреди кухни с чашкой в руках. И поняла: он не остановится. Ему плевать на меня. Ему нужно только одно.
Тот последний раз был сегодня. Мужчина, которого он нашёл, был молодым. Очень молодым. Лет двадцать пять, наверное. Красивый, спортивный, наглый. Он смотрел на меня, как на кусок мяса, и это было почти приятно. Почему-то в его взгляде было больше правды, чем в глазах мужа.
Когда всё кончилось, молодой хмыкнул, посмотрел на моего мужа, который стоял в углу комнаты, и сказал:
— Счастливый вы человек. Хорошая жена. Дрессированная.
Муж побледнел. Впервые за долгое время я увидела в его глазах что-то живое. Боль. Ревность. Злость.
— Пошёл вон, — тихо сказал он.
Молодой засмеялся, подмигнул мне и ушёл.
Мы ехали домой молча. В машине пахло тем парнем. Его одеколоном. Его потом. Его вкус стоял у меня во рту. Муж молчал. Я смотрела в окно на мелькающие деревья и думала о том, что я чувствую.
И поняла: ничего.
Я вышла из душа. Он сидел на кровати в спальне. Ждал. Протянул руку.
— Иди ко мне.
Я села в кресло напротив.
— Нет.
Он удивился. Поднял брови.
— Ты чего? Обиделась? На того парня? Дурак он. Я больше не буду таких молодых искать.
— Дело не в нём, — сказала я. — Я не хочу тебя.
Он моргнул. Не понял.
— Как это? Ты всегда хочешь после... После этого у нас всегда...
— После этого я хотела тебя, потому что пыталась убедить себя, что мы близки. Что это всё не просто так. Что ты мой муж, а не сутенёр. — Слова падали тяжело, как камни в воду. — А сегодня я поняла. Ты перестал быть для меня мужчиной. Ты стал зрителем. Моим продюсером. Ты свеча, а не огонь.
Он вскочил. Глаза забегали.
— Наташа, ты не понимаешь! Это наша тайна! Наша игра! Ты делала это для меня! Для нас!
— Я делала это для тебя. А теперь я свободна. Ты дал мне попробовать других. Ты хотел, чтобы я пила их вкус. Я пила. И знаешь что? Ты на их фоне — пустота. Ты стал маленьким. Ты не муж. Ты сводник. Ты уничтожил себя в моих глазах, когда захотел моего унижения.
Он стоял посреди комнаты, и я видела, как рушится его мир. Как ломается его конструкция. Он же не просто извращенец. Он идеалист. Он верил, что это великая любовь. А оказалось — дешёвый разврат и одиночество.
— Что нам делать? — спросил он тихо.
— Не знаю, — ответила я. — Но спать с тобой я больше не буду. Ты убил во мне женщину, которая тебя хотела. Осталась только та, которая выполняет функции.
Я вышла из спальни. Спустилась на первый этаж. Налила себе вина. Села на террасе. Лес молчал. Ночь была холодной и звёздной. Где-то там, в городе, спала наша дочь, которая ничего не знала о том, кем были её родители на самом деле.
Я сидела и думала: а что теперь? Развод? Двадцать лет. Дом. Прошлое. Будущее. И пустота внутри, которую ничем не заполнить. Ни чужими ртами, ни его покаянными слезами. Он хотел, чтобы я пила чужую горечь. Я выпила её до дна. А своей собственной стало только больше.
Через неделю он пришёл ко мне с предложением.
— Я нашёл психотерапевта, — сказал он. — Специалиста по таким... по таким случаям. Давай сходим вместе. Попробуем спасти семью.
Я посмотрела на него. Он был жалким. Постаревшим за эту неделю. Глаза красные, небритый. Дрожащие руки.
— Зачем? — спросила я. — Чтобы психотерапевт сказал нам, что ты болен, а я жертва? Я это знаю и без него.
— Но мы же можем попробовать! Мы же двадцать лет вместе! Нельзя вот так просто взять и выкинуть!
— Можно, — сказала я. — Оказывается, можно.
— А Алина? Что мы скажем Алине?
— Алине мы скажем правду, — ответила я. — Когда она будет готова. Или не скажем. Я не знаю. Но жить с тобой дальше я не могу.
Он заплакал. Впервые за много лет. Сел на пол и заплакал, как ребёнок. Я смотрела на него и не чувствовала жалости. Только усталость.
— Я уеду в город, — сказала я. — Поживу у мамы. А ты... ты лечись, если хочешь. Или ищи другую женщину, которая согласится на твои игры. Я больше не могу.
Я собрала чемодан. Самые нужные вещи. Вызвала такси. Он стоял в прихожей и смотрел, как я обуваюсь.
— Наташа, — сказал он. — Ты же вернёшься?
Я посмотрела на него. На этого чужого человека. На его залысины, на его мокрые глаза, на его трясущиеся губы.
— Прощай, Серёжа, — сказала я. И вышла.
Такси везло меня по ночной трассе в город. За окном мелькали фонари, лес, дачные посёлки. Я смотрела в темноту и думала: а что дальше? Мне сорок два. Я не работала десять лет. У меня нет профессии. Есть только дочь, мама в однокомнатной квартире и воспоминания, от которых хочется выть.
Но я свободна. Впервые за полтора года я свободна.
И это стоило всего.
Мама встретила меня удивлённо. Она вообще удивлялась редко, но тут даже растерялась.
— Наташа? Ты чего? С Серёжей поссорилась?
— Можно и так сказать, — ответила я, внося чемодан в прихожую.
— Надолго?
— Не знаю, мам. Может, насовсем.
Она посмотрела на меня внимательно. Ничего не спросила. Только сказала:
— Проходи. Чай будешь?
Я села на кухне, маленькой, тесной, пропахшей старостью и одиночеством. Мама налила чай, поставила передо мной. Села напротив.
— Рассказывай, — сказала она.
И я рассказала. Всё. С самого начала. Про его намёки. Про тот разговор на террасе. Про машины, гостиницы, чужих мужиков. Про таблицу в Excel. Про то, как я стояла на коленях, а он снимал на телефон. Про молодого парня, который пожалел меня. Про пустоту внутри.
Мама слушала молча. Лицо у неё было каменное. Только руки чуть дрожали, когда она подносила чашку к губам.
Когда я закончила, она долго молчала. Потом сказала:
— Дура ты, Наташка. Дура.
— Знаю, мам.
— Зачем согласилась? Зачем позволила себя так... так унижать?
— Я думала, что люблю его. Думала, что так надо. Что это поможет.
— Помогло? — горько усмехнулась мама.
— Нет.
Она вздохнула. Встала, подошла к окну. Посмотрела в ночь.
— И что теперь?
— Не знаю. Жить как-то надо.
— Жить надо, — согласилась она. — Ты у меня сильная. Выживешь. А он... ему я бы в глаза посмотрела. Сказала бы пару ласковых.
— Не надо, мам. Всё уже кончено.
— Кончено ли? — обернулась она. — Он же не отстанет. Такие не отстают. Будет звонить, приезжать, просить прощения. А ты... ты же мягкая. Ты же опять поверишь.
— Не поверю, — сказала я. — Всё. Сломалась я. Нет во мне больше веры.
Мама подошла, обняла меня. Редкость для неё. Она вообще не любила нежности.
— Ладно, — сказала она. — Живи пока тут. Место есть. А там видно будет.
Я легла на раскладушку в её комнате и долго смотрела в потолок. Слушала, как тикают старые часы, как мама ворочается на своей кровати. И думала: а ведь она права. Он не отстанет.
Он позвонил на третий день.
— Наташа, — голос в трубке был тихий, виноватый. — Наташ, прости меня. Я дурак. Я всё понял. Я лечусь. Хожу к психологу. Мне поставили диагноз. Это лечится, понимаешь? Мы можем всё исправить.
— Что ты лечишь? — спросила я устало. — Свою тягу смотреть, как твою жену трахают другие? Или то, что ты превратил меня в шлюху?
— Не говори так! Ты не шлюха! Ты моя жена! Я люблю тебя!
— Ты любишь не меня. Ты любишь то, что я делаю. А я больше не делаю. И никогда не буду.
— Но мы же можем попробовать сначала! Всё по-новому! Я буду другим!
— Серёжа, — сказала я. — Ты не будешь другим. Ты всегда будешь таким. Это внутри тебя. И я не хочу жить с этим.
Я положила трубку. И выключила телефон.
Прошёл месяц. Я устроилась на работу. Обычную, в магазин, продавщицей. Маленькая зарплата, но своя. Снимала комнату у маминой знакомой. Жила тихо, незаметно. Никому не рассказывала, откуда я и что со мной было.
Дочь приезжала, говорила: «Мам, ты молодец, что ушла. Папа сам виноват». Она не знала деталей. Я сказала только, что он изменял, а я устала терпеть. Она поверила. Легче так.
Иногда по ночам я просыпалась от кошмаров. Мне снились чужие лица, чужие руки, чужой вкус во рту. Я вскакивала, бежала в ванную, пила воду. Смотрела на себя в зеркало. Сорок два года. Морщины у глаз. Седина в волосах. И пустые глаза.
Но днём было легче. Днём я работала. Общалась с покупателями. Шутила с коллегами. Делала вид, что я такая же, как все. Нормальная. Обычная.
Однажды в магазин зашёл мужчина. Лет пятидесяти, приятный такой, интеллигентный. Выбирал вино. Я помогла ему с выбором. Он улыбнулся, поблагодарил. А на следующий день пришёл снова. И снова.
— Давно вы здесь работаете? — спросил он.
— Нет.
— А я рядом живу. Решил, что буду покупать продукты только здесь. Чтобы вас видеть.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время улыбнулась искренне.
— Зачем?
— Не знаю, — сказал он. — Вы мне понравились. Вы... живая. Не как все. У вас глаза грустные, но живые.
Я посмотрела на него. Обычный мужчина. Без намёка на пошлость. Просто человек, которому одиноко.
— Меня зовут Наташа, — сказала я.
— А меня Виктор, — ответил он. — Можно вас пригласить в кино?
Я подумала. О том, что прошло всего два месяца. О том, что я ещё не готова. О том, что боюсь мужчин. О том, что внутри всё ещё болит.
— Можно, — сказала я. — Только не в кино. Давайте просто погуляем. В парке.
— Хорошо, — согласился он. — В субботу?
— В субботу.
Он ушёл. А я стояла за прилавком и думала: а может, жизнь не кончена? Может, ещё можно начать сначала? Не забыть, нет. Забыть нельзя. Но начать — можно.
Я посмотрела в окно. За стеклом был серый город, мокрый снег, спешащие люди. И где-то там, за городом, в нашем доме, остался он. Мой бывший муж. Мой палач. Мой зритель.
Пусть остаётся. А я буду жить.
Вечером мне позвонила Алина.
— Мам, — сказала она. — Папа звонил. Плакал. Просил передать, что любит тебя и ждёт.
Я молчала.
— Мам? Ты слышишь?
— Слышу, доча. Передай ему... Передай, что пусть живёт своей жизнью. А я буду жить своей.
— А вы не помиритесь?
— Нет, Алина. Не помиримся. И никогда не помиримся. Потому что есть вещи, которые нельзя простить.
— Что он сделал? — вдруг спросила она. — Ты же мне не говоришь. Что-то страшное?
Я задумалась. Сказать? Нет. Не сейчас. Может, никогда.
— Просто изменил, — сказала я. — Много раз. И не просто изменил. Он... он уничтожил меня. Но это уже неважно. Я теперь другая. Я строю себя заново.
— Мама, — сказала Алина. — Я тебя люблю. И я горжусь тобой. Что ты ушла.
— Спасибо, доча.
Мы попрощались. Я села на кровати, обняла подушку. И заплакала. Впервые за эти два месяца. Плакала долго, навзрыд, как девочка. А потом вытерла слёзы и пошла на кухню пить чай.
Завтра будет новый день. И новая жизнь.
Я не знаю, что там, впереди. Но знаю одно: я больше никогда не встану на колени перед мужчиной. Ни перед чужим. Ни перед своим. Никогда.
Я свободна. И это главное.