В салоне было тихо, только дождь стучал по карнизу. Я люблю такие воскресные вечера: клиенток мало, можно не спеша перебирать флакончики, протирать зеркала. Дверь открылась резко, с натужным скрипом, будто её пихнули с ноги.
На пороге стояла Галина Петровна.
Я её сначала даже не узнала. Обычно это - картинка. Главный бухгалтер старой закалки: укладка волосок к волоску, пальто кашемировое, всегда улыбка сдержанная, но теплая. «Здравствуй, Ксюшенька, мне как обычно». А тут…
Пальто расстегнуто, шарф сбился, под глазами - черные круги, как будто тушь размазала, а потом пыталась стереть сухой салфеткой. Но самое страшное - волосы. Она всегда красилась в «золотистый орех», а сейчас корни седые сантиметра на три отросли. Для неё это - катастрофа.
Она рухнула в кресло, даже сумку не сняла с плеча.
- Стриги, Ксюша.
- Галина Петровна? - я осторожно подошла. - Что случилось? Вы же отращивали каре к юбилею.
- К чёрту юбилей, - голос у неё был хриплый, как простуженный. - Режь всё. Под мальчика. И цвет… убери этот орех. Сделай черный. Или горький шоколад. Чтобы жестко было.
Я посмотрела на неё через зеркало. Взгляд у неё был стеклянный, страшный.
- Галина Петровна, давайте сначала голову помоем, выдохнем, - мягко сказала я, развязывая ей шарф. - Под мальчика всегда успеем. Что стряслось-то?
Она молчала, пока я вела её к мойке. Молчала, когда я включила теплую воду. И только когда я начала массировать виски шампунем, её прорвало.
- Виталик вчера приходил. С Лерочкой.
Я выдохнула. Виталик - это её единственный сын. «Поздний, вымоленный», как она раньше говорила. 32 года парню.
- Денег просил? - спросила я тихо, зная ответ.
- Не просил, Ксюш. Требовал. Сказал, что если до среды не найду два миллиона, его… - она запнулась, вода зашумела громче. - Сказал, что его убьют. Или посадят. Коллекторы уже к нам в дверь звонили, бумажки клеили.
Я выключила воду, завернула её волосы в полотенце и повела обратно в кресло. Руки у меня, если честно, задрожали. Опять.
- Галина Петровна, милая, - я начала расчесывать мокрые пряди, стараясь не дергать. - Но откуда у вас два миллиона? Вы же только ипотеку его закрыли полгода назад.
- Не ипотеку, Ксюш. - Она посмотрела на своё отражение, на мокрые седые корни. - Это была не ипотека. Это был его «бизнес».
И тут она начала рассказывать. Я стригла, ножницы щелкали, пряди падали на пол, а у меня волосы на руках дыбом вставали от цифр, которые она называла.
- Ты помнишь, я пять лет назад квартиру родителей продала? Двушку на проспекте Мира. Хорошая была квартира, сталинка.
- Помню, конечно. Вы тогда говорили, Виталик семью расширяет.
- Расширяет… - она горько усмехнулась. - Шесть миллионов, Ксюша. Шесть! Я отдала ему всё до копейки. Он сказал: «Мам, это старт. Я вложусь в логистику, через год верну тебе десять». Я поверила. Сын же. Умный, с высшим образованием.
Я чикнула ножницами над ухом. Шесть миллионов. Я на свою студию десять лет копила, а тут…
- И что? - спросила я.
- И ничего. Через год он пришел и сказал: «Мам, партнеры кинули. Прогорели». Я поплакала, но простила. Деньги - это бумага, главное - жив-здоров. А потом началось… Кредит на машину - «Мам, мне для статуса надо, иначе клиенты не поймут». Полтора миллиона. Я платила со своей пенсии и подработок. Потом кредит на ремонт в их квартире - еще восемьсот тысяч. Лерочка же не может жить с «бабушкиным ремонтом», ей лофт подавай.
Я вспомнила эту Лерочку. Видела её один раз. Губки бантиком, взгляд оценивающий, в руках телефон последней модели.
- А они вам хоть помогают? - спросила я, начиная филировку затылка. - Продукты там, лекарства?
Галина Петровна вдруг засмеялась. Смех был сухой, лающий.
- Продукты? Ксюша, я к ним в гости со своими тапочками хожу. И с тортом. А Лера мне говорит: «Ой, Галина Петровна, у нас в холодильнике только руккола и креветки, вы такое не едите, наверное, вам кашку сварить?».
Я сжала расческу так, что зубчики впились в ладонь.
- И вы молчали?
- Молчала. Я же мать. Думала: ну, молодые, у них свои нравы. Виталик же работает, старается… А вчера…
Она замолчала. Я видела, как у неё в зеркале задрожал подбородок. Я отложила ножницы, положила руки ей на плечи.
- Что было вчера?
- Вчера он пришел не один. С риелтором. И с документами на дачу.
Меня как током ударило. Дачу я знала. Не была там, но знала каждую грядку по её рассказам. Это её место силы. Дом, который строил её покойный муж. Беседка, которую она сама красила. Гортензии, за которыми она как за детьми ухаживает. Она там живет с мая по октябрь, потому что в городской духоте у неё давление скачет под двести.
- Продавать? - выдохнула я.
- Да. Причем срочно, за бесценок. Рыночная цена - четыре миллиона, а он нашел покупателя за два двести. «Зато деньги сразу, мам, завтра же».
- И что вы ответили?
- Я сказала: «Нет». Спокойно так сказала. Виталик, говорю, это моё единственное жильё по сути, я там дышу. А он…
Галина Петровна закрыла глаза. Из-под закрытых век выкатилась одна слеза, прочертила дорожку по щеке, смывая остатки тонального крема.
- Он начал орать. Стал ногами топать, как в детстве. Кричал: «Ты эгоистка! Тебе грядки дороже жизни сына! Меня убьют, а ты будешь свои цветочки поливать?!». А Лера стояла рядом и поддакивала: «Галина Петровна, ну зачем вам этот дом? Вы же старая уже. Вам тяжело там. Мы вас в студию за город поселим, там воздух, лес. Будете сидеть, телевизор смотреть, а мы приезжать будем».
Вот тут меня прорвало.
- Старая?! - я чуть не выкрикнула. - Вам пятьдесят восемь! Вы фору любой тридцатилетней дадите! Какая студия? Какой телевизор?
- Вот и я так подумала, Ксюш, - она открыла глаза. Взгляд изменился. Стекло пропало, появился лёд. - Я вдруг посмотрела на него… Стоит здоровый лоб, тридцать два года. Куртка кожаная за сорок тысяч, часы на руке, пузом уже обзавелся. И орет на мать, у которой сапоги третий сезон каши просят. И мне так ясно стало. Если я сейчас отдам дачу - он через год придет за моей квартирой. И я закончу жизнь в доме престарелых или на вокзале.
- И что вы сделали?
- Я встала. Подошла к двери. Открыла её настежь. И сказала тихо: «Вон».
- А он?
- Он не поверил. Сказал: «Ты шутишь? Мам, не дури, подпиши, там люди ждут». А я взяла его куртку, которая на вешалке висела, и вышвырнула на лестничную клетку. И сказала: «У тебя нет больше матери. У тебя есть только кредиторы. С ними и разговаривай».
В салоне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене.
- Он пытался ударить меня, Ксюш, - прошептала она. - Замахнулся. Я не отшатнулась. Сказала: «Давай. Ударь. Я сразу заявление напишу, и тебя посадят. Там хотя бы долги не найдут».
- Ужас какой… - прошептала я, нанося краску. Руки двигались механически, а в голове не укладывалось. Сын. На мать. С кулаками.
- Он ушел. Но обещал вернуться сегодня. Сказал, что замки спилит, что дачу спалит, если я документы не отдам.
- И что вы будете делать? Полиция?
- Я уже вызвала участкового вчера. Заявление лежит. А сегодня утром… - она посмотрела на меня в зеркало твердым, злым взглядом. - Сегодня утром я поменяла замки в квартире. Поставила сигнализацию. И купила билет.
- Куда?
- В санаторий. В Кисловодск. На три недели. Дорого, конечно, все заначки выгребла. Но я впервые за семь лет потратила деньги на себя.
Я закончила стрижку. Короткий, дерзкий боб. Цвет - глубокий шоколад, почти черный. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Исчезла та мягкая, всепрощающая «мамочка». Сидела жесткая, красивая, но очень одинокая женщина.
Она встала, одернула новое платье (я только сейчас заметила, что оно новое, с биркой внутри).
- Знаешь, Ксюш, - сказала она, доставая кошелек. - Он мне сейчас звонит каждые пять минут. С разных номеров. Пишет, что коллекторы ему уже срок поставили до вечера. Что ему ноги переломают.
- А вы?
- А я заблокировала всё. И симку сейчас выброшу в урну у твоего входа.
Она положила деньги на стол. Чаевые оставила щедрые, как в старые времена.
- Спасибо тебе. Я хоть выговорилась.
- Галина Петровна, - я не выдержала, схватила её за рукав. - А если… ну правда? Если они с ним что-то сделают? Вы же себе не простите. Дача - это доски, земля. А он живой человек.
Она остановилась в дверях. Обернулась. И я увидела в её глазах такую бездну боли, что мне захотелось выть.
- Живой человек, Ксюша, умер пять лет назад, когда первые деньги украл. А сейчас это… паразит. Если я отдам дачу - я умру. Физически умру, понимаешь? Сердце не выдержит на стуле у телевизора сидеть. А я жить хочу. Пусть сам выгребает. Тюрьма - так тюрьма. Может, хоть там человеком станет.
Дверь хлопнула. Я осталась одна.
На полу лежали её светлые остриженные волосы. Куча волос. Как прошлая жизнь.
Я взяла веник, начала сметать это всё в совок. И вот мету я, девочки, а у самой слёзы капают.
С одной стороны - Господи, какая она молодец! Сколько можно терпеть? 6 миллионов, 4 кредита, хамство это, невестка наглая. Правильно сделала! Нельзя давать себя жрать, даже собственным детям. Пусть учится отвечать за поступки.
А с другой стороны… Я вот думаю про своего Димку. Ему десять. И если представить, что через двадцать лет он придет ко мне, побитый, в слезах, и скажет «Мам, убьют»… Смогу я его за дверь выставить? Ради дачи, ради квартиры, ради принципов? Да я почку продам, лишь бы его не тронули. Это же кровиночка. Как потом спать, зная, что твоего ребенка где-то в подворотне прессуют, а ты в Кисловодске нарзан пьешь?
Вот хожу теперь, зеркала протираю, а успокоиться не могу.
Девочки, я вас спрашиваю. Честно скажите, без прикрас.
Имела она право так поступить? Бросить сына на растерзание ради своего спокойствия и дачи? Или мать - это пожизненный приговор, и она должна была отдать последнее, лишь бы спасти, даже если он трижды подлец?