Весна 1984 года. Душанбе. Молодая преподавательница университета Турсуной Сахибова получила повестку в военкомат. Она удивилась: женщинам повестки не присылали. Но пришла. В кабинете сидели люди в столичных погонах. Генерал из Москвы сказал прямо: в Афганистан нужны женщины, знающие язык и обычаи. Работать придется в кишлаках, под пулями. Если сомневается пусть откажется сразу.
В прошлом году она окончила университет и очень хотела поехать в Афганистан переводчицей с языка дари. Тогда ей предложили работу по линии Минздрава – с большой зарплатой, жизнью в Кабуле, советском микрорайоне. Она прошла курсы МИДа, сдала экзамены и ждала проверки КГБ, чтобы выехать. Но вместо этого пришла поездка из военкомата.
Она думала два дня. Ведь дома оставался трехлетний сын. Брат сказал коротко – Родина зовет. Она согласилась. Из пятерых нужных женщин нашли только троих. Турсуной прошла курсы в Ташкенте и Москве. В марте 1984 года самолет пересек Пяндж. На борту отстреливались тепловые ловушки – начинался Афган.
Ее определили в 108-ю дивизию, в Баграм. Официальная должность звучала длинно: «старший инструктор по работе среди женщин служащих Советской Армии и местного населения, спецпропаганда». Числилась она в Доме офицеров, но работала в политотделе. График оказался ненормированным. В контракте это значилось отдельной строкой. Турсуной быстро поняла, что спать здесь будет мало.
Первое задание оказалось неожиданным. Ей дали большой транзисторный приемник. По вечерам она слушала вражеские радиостанции, вещавшие на дари. Голоса из Пакистана рассказывали о зверствах шурави, призывали душманов к священной войне. Турсуной делала распечатки передач для политотдела. Это называлось радиоперехватом.
Потом пришел более опасный приказ. Ее включили в состав боевого агитационно пропагандистского отряда. БТРы уходили в кишлаки. В отряде было трое женщин. Девятнадцатилетняя медсестра Лена Шалыгина из Ленинграда. Врач Мария из Куйбышева, женщина за сорок. И Турсуной переводчица и агитатор.
Они заезжали в селения, где вчера стреляли. Раздавали муку, соль, керосин. Мария осматривала детей. Лена помогала перевязывать женщин, которые по обычаю не могли показаться мужчинам. Турсуной переводила и говорила. Говорила о том, что советские солдаты пришли с миром, что детей надо учить грамоте, а не учить стрелять.
Она заходила в дома. Садилась на корточки рядом с афганками, закрытыми паранджой. Они шепотом рассказывали ей о сыновьях, ушедших в горы. О том, где стоят караваны с оружием. О тропах, которыми духи ходят к перевалам. Турсуной слушала и запоминала.
Вскоре ее вызвал начальник особого отдела дивизии. Разговор был коротким. Он сказал, что видел, как она работает. Как афганки доверяют ей то, чего не скажут мужчинам. К ее обязанностям добавили сбор информации. Хотя перед выездом в Афган её никто не учил этому.
Теперь каждый выезд в кишлак становился двойным заданием. Официально она работала с женщинами, лечила детей, агитировала за мир. Неофициально уходила в глубину домов, где через активисток ДОЖА (демократической организации женщин) Афганистана выясняла расположение складов, маршруты караванов, имена полевых командиров. Информацию передавала в особый отдел. Никаких расписок не брала. Просто докладывала устно.
Летом 1984 года отряд попал под обстрел. Колонна шла по «зеленке» когда ударили из гранатометов. БТР, в котором ехала Турсуной, подорвался на мине. Взрыв бросил людей друг на друга. Лена Шалыгина, та самая девятнадцатилетняя медсестра, первая пришла в себя. Она тащила раненых солдат из подбитой машины, делала перевязки под огнем. Потом увидела Турсуной, лежавшую без движения. Лена закричала. Закричала от ужаса, решив, что подруга погибла. На ее крик Турсуной открыла глаза.
Она выжила. Осколки достали потом, в госпитале. Но не все. В 1985 году Турсуной направили на новую работу. В провинции Парван, в городе Чарикар, она должна была организовать взаимодействие с местными активистами. Каждое утро на БТРе она выезжала из Баграма в областной центр.
Там работали руководители ДОЖА и ДОМА (Демократической организации молодёжи). Хаво Юлдош, возглавлявшая женскую организацию, стала ее подругой и помощницей. Вместе они ходили по домам, убеждая женщин отговаривать мужей от войны. Вместе рисковали жизнью каждую минуту.
Турсуной создала сеть информаторов из афганок. Они приходили к ней на базар, под видом покупок передавали сведения. Никто не записывал их имен в ведомости. Никто не выдавал им расписок. Они просто верили Турсуной и верили, что война должна кончиться.
В том же году Турсуной впервые участвовала в фильтрации. Так называли операцию, когда во время боев создавали коридор для выхода мирных жителей. Старики, женщины, дети, оглушенные стрельбой, брели через проходы в минных полях. Турсуной стояла на выходе. Она разглядывала лица, вглядывалась в руки, в плечи. Искала тех, кто носил оружие. Полоса на плече от ремня ДШК выдавала «духа» лучше любого документа.
Она помнила первый допрос в Баграме. Грязный, оборванный афганец просил пить, клялся, что он мирный дехканин. Турсуной пожалела его, дала денег на воду. Офицеры остановили ее. Задрали пленному рубаху. На плече была красная полоса. Этот «дух», сказали ей тогда, оборвал жизни многих наших ребят. Вы новый человек, Турсуной. Вы еще поймете. Она поняла. И научилась видеть эту полосу даже под халатом.
Осенью 1985 года случилось то, чего боялась каждая мать в Союзе. Турсуной вылетала в Кабул по делам политотдела. Самолет Ан 26 пошел на взлет и рухнул. Прямо на минное поле.Она не помнила удара. Очнулась в тишине, оглушенная, с глазами, полными песка. Рядом стонали люди. Самолет лежал на брюхе, и вокруг, в считанных метрах - мины. Их вытаскивали саперы. Ползли по узким тропам, вымеренным щупами. Турсуной не могла идти – контузия ударила по ногам, по спине, по голове. Ее несли на руках.
После госпиталя она вернулась в строй. Работать стало труднее. Иногда немела половина тела. Но она молчала. Кто бы пожалел женщину на войне. До 1986 года Турсуной оставалась в Баграме. Два года под пулями, под обстрелами, в рейдах и фильтрах. Два года, о которых она потом молчала четверть века.
В 1986 году она вернулась домой. К сыну, которому было уже пять. К мирной жизни, которая казалась ненастоящей. Осколок из ее тела достали только через много лет, уже в Иране. Иранские врачи удивлялись, как она жила с этим столько лет. Она не объясняла. Просто сказала:«Война». Дома ее ждал орден Красной Звезды, медаль «За отвагу». Ждали благодарности командиров. Ждала память, от которой она пыталась убежать четверть века.
Турсуной не любила слова разведчица. Она поправляла, что это была просто помощь. Помогала особистам, помогала штабу, помогала разведке. А вообще была оформлена как старший инструктор по спецпропаганде.
Скромно и просто, как все «афганки». Просто делавшие свою работу там, где мужчины умирали каждый день. Сейчас о ней вспоминают редко. О женщинах Афгана вообще вспоминают редко. А они были. Была Лена Шалыгина, тащившая раненых под пулями. Была Мария из Куйбышева, лечившая детей в кишлаках, где вчера резали наших. Были десятки других, чьи имена не попали в сводки.
Турсуной выжила. Вырастила сына. Состарилась. И только недавно, когда последний осколок убрали иранские хирурги, она решилась рассказать. Чтобы знали. Чтобы помнили. Чтобы не смели говорить, что женщины на той войне только пили чай по штабам.
Дорогие друзья, спасибо за ваши лайки и комментарии, они очень важны! Читайте другие интересные статьи на нашем канале.