Обычно я сплю чутко. Всё из-за спины — после того, как три года назад таскала мешки с картошкой для свекрови, теперь реагирую на любое изменение в матрасе. Позвоночник даёт о себе знать, стоит только неудобно повернуться или если муж дёрнет одеяло. В ту ночь я проснулась не от боли. Я проснулась от тишины. Вернее, от того, что тишина стала какой-то другой. Раньше в ней было слышно дыхание мужа, ровное и глубокое. А тут я вдруг поняла, что дышу одна.
Я приоткрыла глаза. В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался сквозь щель между шторами и рисовал на потолке бледную полосу. Его половина кровати была пуста, одеяло откинуто. Я хотела окликнуть его, спросить, не случилось ли чего, но тут услышала звук. Из кухни доносился приглушённый голос. Муж разговаривал. Шепотом. Таким противным, доверительным шёпотом, каким он не разговаривал со мной уже лет десять.
Сердце забилось где-то в горле. Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнялась на локте. Ноги сами потекли к полу, я сунула их в тапки и на цыпочках, как вор, двинулась к двери. В коридоре горел ночник, и я видела его тень на стене кухни. Он стоял у окна, спиной ко мне, и говорил в телефон.
Я замерла у угла, прижавшись к стене. Сердце колотилось так, что мне казалось, его стук слышен во всей квартире.
— Да брось ты, — донеслось до меня. — Не дёргайся. Всё под контролем.
Пауза. Он слушал собеседника. Потом тихо засмеялся. Таким смехом, от которого у меня внутри всё похолодело. Так смеются люди, когда обсуждают что-то своё, тайное, и уверены, что их никто не слышит.
— Я сказал, решим этот вопрос. Не переживай, она даже не узнает. Она вообще ничего не замечает, живёт в своём мире.
К горлу подкатила тошнота. Кто она? Я? О чём я не узнаю?
Я вцепилась пальцами в стену, стараясь дышать ровно, чтобы не выдать себя. Он замолчал, и в тишине я услышала, как на том конце провода что-то говорят, но слов было не разобрать. Муж кивнул, хотя его не могли видеть, и вдруг произнёс фразу, от которой кровь застыла в жилах, а воздух в лёгких кончился раз и навсегда:
— Ой, да какая она мне жена? Ты серьёзно? Она для меня просто очередная женщина с квартирой.
Слова падали в тишину, как камни в воду. Я перестала дышать. Перестала чувствовать стены, пол под ногами. В голове зазвенело, будто кто-то ударил в колокол. Я стояла и смотрела на его широкую спину в старой майке, которую я покупала ему на рынке пять лет назад, и не узнавала этого человека. Чужая спина. Чужой голос. Чужая жизнь.
«Очередная женщина с квартирой».
Значит, для него я не мать его детей, не та, кто вытирала ему сопли, когда он болел, не та, кто ночами не спала с его матерью в больнице, когда у той был приступ. Я просто баба с жилплощадью. Инструмент. Приложение к квадратным метрам.
Он ещё что-то говорил, но я уже не слышала. В ушах стоял гул. Я смотрела на его затылок и видела чужого мужчину. В голове, как бешеные, заметались мысли. Кто это? Любовница? Друг, перед которым он хвастается? Брат, с которым они всегда были заодно и который терпеть меня не мог?
Я хотела выйти. Хотела подойти к нему, вырвать телефон, швырнуть об пол и закричать, закричать так, чтобы он оглох. Но тело не слушалось. Ноги стали ватными, руки дрожали. Я боялась, что если сделаю шаг, то упаду. Или убью его.
Вместо этого я развернулась и, ступая почти беззвучно, вернулась в спальню. Забралась под одеяло, свернулась калачиком и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в висках, в горле стоял ком, который душил меня. Я лежала и смотрела в темноту закрытыми веками, а перед глазами стояла картина: мы с ним въезжаем в эту квартиру пятнадцать лет назад.
Пустые стены, запах краски и штукатурки. Мы молоды, нам по двадцать пять. Рассрочка от завода, бешеные проценты, кредиты, которые мы брали на ремонт. Я помню, как отказывала себе во всём. Новые сапоги покупала раз в три года, и то на распродаже. Донашивала его старые свитера, которые мне были велики на три размера, лишь бы не тратить деньги на кофту. Я сутками пропадала на двух работах, чтобы мы быстрее закрыли ипотеку. Я не жаловалась. Я верила, что мы строим общее гнездо. Наше.
А он, оказывается, считал иначе. Он считал, что это моя квартира. А он просто приживал? Или, наоборот, он считает, что квартира его, а я тут временно? И та, на том конце провода, скоро въедет сюда?
Я вспомнила, как три года назад его мать, когда мы привезли ей тот злополучный урожай картошки, сидела на лавочке и говорила своей соседке, думая, что я в доме: «Сынок у меня молодец, квартиру вон отхватил. А она, невестка, так, прицепом идёт». Я тогда обиделась, но муж отмахнулся: «Мать старая, не обращай внимания, у неё мозги уже не те». Я поверила. Я всегда ему верила.
Слезы потекли по щекам, заливая уши и подушку. Я лежала и плакала беззвучно, чтобы он не услышал, когда вернётся. Я ненавидела себя за эту тишину, за то, что не вышла и не высказала всё в лицо. Но что-то сильнее меня заставляло лежать и ждать. Ждать, что будет дальше.
Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем я услышала его шаги. Он шёл тихо, стараясь не шуметь. Вот скрипнула дверь в туалет, потом шум воды. Потом снова шаги. Он вошёл в спальню, и я почувствовала запах сигарет, хотя он никогда не курил в квартире. Значит, выходил на лестничную клетку? Или на балкон? Я не слышала, как открывалась дверь.
Он подошёл к кровати. Я замерла, стараясь дышать ровно, как во сне. Край матраса прогнулся под его весом. Он посидел с минуту, потом я почувствовала, как его рука ложится мне на голову. Он гладил меня по волосам. Медленно, ласково.
— Спи, зайка, — прошептал он. — Спи, моя хорошая.
Меня вывернуло наизнанку. Не физически, слава богу, но душой. От этого «зайка», от этого «хорошая» меня передёрнуло так, что я чуть не дёрнулась. Его рука, которая только что сжимала телефон и договаривалась о чём-то за моей спиной, теперь гладит меня, проверяет, сплю ли я. Убеждается, что я ничего не слышала.
Я лежала, как каменная, и молилась только об одном: чтобы он убрал руку и отвернулся. Чтобы этот фарс закончился.
Он убрал. Лёг на свою сторону, тяжело вздохнул, повозился и через минуту засопел. Заснул. А я так и пролежала до утра с открытыми глазами. В голове было пусто и звонко. Я смотрела на тусклую полосу на потолке и понимала только одно: утром начнётся новая жизнь. Я должна буду сделать вид, что ничего не слышала. Улыбнуться ему за завтраком. Налить кофе. И сделать вид, что я всё та же дура, которая ничего не замечает.
И только тогда я смогу узнать правду. Только притворяясь, что я всё та же «очередная женщина», я пойму, кто я для него на самом деле. И что мне теперь делать с этой квартирой, которую я отвоевывала у нищеты пятнадцать лет, а теперь, оказывается, должна отвоевывать у собственного мужа.
Утро наступило слишком быстро. Я даже не заметила, как задремала — кажется, уже под самое утро, когда за окном начало сереть. Проснулась от противного звона будильника в телефоне мужа. Он всегда ставил его на семь, хотя вставал в полвосьмого, и эти полчаса ненавистной трели доводили меня до бешенства. Раньше доводили. Сегодня я просто открыла глаза и уставилась в потолок.
Он потянулся, выключил будильник и повернулся ко мне.
— Проснулась? — голос сонный, хриплый. Обычный. Такой, каким он говорит каждое утро последние пятнадцать лет.
Я кивнула и села на кровати. В зеркале напротив отразилась женщина с опухшими глазами и серым лицом. Я надеялась, что он спишет это на плохое освещение.
— Что-то лицо у тебя помятое, — сказал он, потягиваясь. — Плохо спала?
— Да спина опять, — ответила я и сама удивилась, как ровно прозвучал голос. Никакой дрожи. Никакой истерики. Только усталость. — Всю ночь крутило.
Он понимающе хмыкнул и встал. Прошлёпал босыми ногами в ванную. Я слышала, как зашумела вода, как он кашлянул, прочищая горло. Всё как всегда. Всё до тошноты обычно.
Я заставила себя встать, накинула халат и пошла на кухню ставить чайник. Руки дрожали, когда я насыпала кофе в турку. Я смотрела на свои пальцы и думала: а знают ли они, что сегодня ночью их хозяйку назвали «очередной женщиной»? Глупость, конечно. Руки не знают. Руки делают своё дело — варят кофе человеку, который вчера разбил мне сердце.
Он вышел из ванной, мокрый после душа, пахнущий его гелем, который я покупала ему каждый месяц. Подошёл к плите, чмокнул меня в щеку.
— Доброе утро, — сказал и сел за стол.
Я еле сдержалась, чтобы не отшатнуться. Губы, которые касались моей щеки, шептали вчера те слова. Я налила ему кофе, поставила перед ним тарелку с бутербродами. Сама села напротив, обхватив ладонями кружку с чаем. Пить не хотелось. Смотреть на него не хотелось. Но я смотрела.
Он листал ленту в телефоне, как делал каждое утро. Жевал бутерброд. Иногда хмыкал чему-то. И я вдруг поймала себя на мысли, что смотрю на его руки. Сильные, с короткими пальцами, с обручальным кольцом, которое он никогда не снимал. Эти руки вчера гладили меня по голове. Эти руки обнимали меня пятнадцать лет. И эти же руки, возможно, уже подписали какие-то бумаги, которые оставят меня на улице.
— Чего смотришь? — спросил он, не отрываясь от телефона.
— Так, — ответила я. — Задумалась.
— О чём?
— О жизни.
Он отложил телефон и посмотрел на меня. Внимательно так, изучающе. Я похолодела. Неужели по лицу видно? Неужели он что-то понял?
— Ты какая-то странная сегодня, — сказал он. — Заболела?
— Нормальная я, — я заставила себя улыбнуться. — Просто не выспалась. Ты же знаешь мою спину.
Он кивнул и снова уткнулся в телефон. Поверил. Конечно, поверил. Потому что я всегда говорила правду, и он привык, что мне можно верить. А я сейчас лгала. Впервые за пятнадцать лет я смотрела ему в глаза и лгала так естественно, будто всю жизнь этим занималась.
В коридоре хлопнула дверь. Послышались тяжёлые шаги — дочь шла на кухню. Она всегда топает, как слон, хотя весит всего пятьдесят килограммов. Вошла, лохматая, злая, в старой пижаме, и плюхнулась на стул рядом со мной.
— Чай налей, — буркнула она мне.
— Доброе утро, — сказала я.
— Доброе, — нехотя ответила она и покосилась на отчима. — Пап, ты обещал на курсы деньги перевести. Сегодня последний день оплаты.
Он поднял голову от телефона. Лицо его изменилось — стало таким... официальным, что ли.
— А я разве не перевёл? — спросил он.
— Нет. Я вчера смотрела.
— Значит, сегодня переведу. Вечером.
— Сегодня последний день! — голос дочери стал выше. — Если сегодня не оплатить, место отдадут другому. Я полгода ждала этого курса!
— Я сказал, переведу, — отрезал он. — Не кричи.
— Я не кричу, я объясняю. Ты обещал ещё неделю назад. Опять забыл?
— Слушай, — он отложил телефон и посмотрел на дочь в упор. — Ты вообще понимаешь, сколько стоят эти твои курсы? Тридцать пять тысяч! За месяц! Там что, золотом учат рисовать?
— Это подготовка к университету, — дочь побледнела. — Ты же знаешь. Мне нужно портфолио.
— А в школе чему учат? Раньше как-то без портфолио поступали.
Я сидела и молчала. Смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает злость. Раньше я бы вмешалась. Сказала бы, что это важно, что мы договаривались, что я тоже добавлю своих денег, если надо. Но сегодня я смотрела и видела другое. Я видела мужика, который жалеет тридцать пять тысяч на ребёнка, которому он заменил отца. На ребёнка, который называет его папой. И при этом он, судя по вчерашнему разговору, решает какие-то свои вопросы с квартирой. С моей квартирой.
— Я заработаю, — тихо сказала дочь. — Я уже нашла подработку, буду по выходным раздавать листовки. Просто оплати сейчас, а я потом отдам.
Он хмыкнул.
— Отдаст она. А жить на что? Ты питаешься, одеваешься — это всё деньги.
— Моя зарплата тоже в семью идёт, — не выдержала я. — Я тоже работаю.
Он посмотрел на меня. Удивлённо так, будто забыл, что я сижу рядом.
— А я разве спорю? — сказал он. — Просто считаю, что нечего транжирить на эти курсы. Поступай, куда возьмут. Мы без университетов люди стали?
Дочь вскочила. Глаза её блестели.
— Ты просто жлоб! — выкрикнула она и выбежала из кухни.
— А ну вернись! — крикнул он вслед, но она уже хлопнула дверью своей комнаты.
На кухне повисла тишина. Я смотрела в свою кружку. Он смотрел в телефон, но я видела, что он злится. Пальцы быстро листали ленту, дыхание стало тяжёлым.
— Совсем распоясалась, — сказал он наконец. — Ты с ней поговори.
— Поговорю, — ответила я. И подумала: с ней я поговорю. И с тобой тоже поговорю. Но позже.
Он допил кофе, встал, пошёл одеваться. А я осталась сидеть. В голове крутилось: тридцать пять тысяч на курсы дочери ему жалко. А на что не жалко? На кого он тратит деньги, если вчера покупал украшение в ювелирном?
Я услышала, как зазвонил его телефон. Он был уже в коридоре, надевал туфли. Я вышла из кухни, делая вид, что иду в ванную, но замерла у двери.
— Да, — ответил он. Пауза. — Нет, сейчас не могу говорить. На работе созвонимся. Всё нормально, я сказал. Вопрос решается.
Он убрал телефон в карман, надел куртку и вышел, хлопнув дверью. А я стояла в прихожей и смотрела на эту дверь. Вопрос решается. Какой вопрос? Мой?
Я вернулась на кухню. Села на его место. Кружка с недопитым кофе ещё хранила тепло. Я взяла её, поднесла к лицу, вдохнула запах. Кофе, который я варила ему пятнадцать лет. Интересно, той, другой, он тоже будет по утрам говорить «доброе утро»? Будет гладить по голове? Будет называть «зайкой»?
Меня передёрнуло. Я поставила кружку и вдруг заметила на столе его телефон. Забыл. Второй, рабочий. У него было два — личный и рабочий. Этот он иногда забывал, когда спешил. Я смотрела на чёрный прямоугольник, лежащий рядом с сахарницей, и сердце заколотилось.
Взять. Посмотреть. Узнать правду.
Я протянула руку и замерла. А если он вернётся? Если он вспомнит про телефон и вернётся через пять минут? Застанет меня с ним в руках — и что тогда? Я скажу, что хотела позвонить? Глупо. Он же знает, что у меня свой есть.
Я убрала руку. Не сейчас. Не здесь. Потом, когда буду уверена, что он не вернётся.
Телефон вдруг завибрировал. На экране высветилось уведомление: «Сообщение от мамы». Я замерла. Свекровь писала ему. Я смотрела на эти буквы и не могла отвести взгляд. Экран погас. Через секунду загорелся снова — ещё одно сообщение. Я не видела текста, только имя отправителя.
Мама.
Я вспомнила, как вчера она говорила про «рисковый бизнес». Как смотрела на меня своими маленькими глазками. Знала она что-то? Или просто догадывалась?
В коридоре послышались шаги. Дочь вышла из комнаты, прошла в ванную. Я услышала, как она плачет. Тихо, чтобы я не слышала, но стены тонкие, я всё слышала. И от этого внутри всё переворачивалось. Я не смогла защитить своего ребёнка. Потому что играю в молчанку, потому что боюсь спугнуть правду.
Я встала и пошла к ней. Постучала в дверь ванной.
— Лер, открой.
— Всё нормально, мам, — голос глухой, заплаканный.
— Открой, я сказала.
Дверь приоткрылась. Дочь стояла с красными глазами, сжимая в руке полотенце.
— Не плачь, — сказала я. — Я заплачу за курсы. У меня есть отложено немного на чёрный день. Это тот самый день.
Она посмотрела на меня с надеждой и удивлением.
— А папа? — спросила она.
— А что папа? — ответила я. — Папа пусть решает свои вопросы. А мы с тобой решим наши.
Она обняла меня. Я обняла её в ответ и почувствовала, как по моим щекам тоже текут слёзы. Я плакала не из-за денег. Я плакала оттого, что впервые за пятнадцать лет я принимаю решение, не оглядываясь на него. И это решение правильное.
Потом я вернулась на кухню. Села за стол и начала ждать. Ждать, когда уймётся дрожь в руках. Когда придумаю, как проверить его вещи. Когда пойму, что делать дальше.
И тут я вспомнила про вчерашний чек. Ювелирный магазин. Крупная сумма. Я вскочила и побежала в спальню. Его куртка висела в шкафу. Я сунула руку в карман и нащупала бумажку. Достала.
Это был не чек. Это был товарный чек на кольцо. Золотое, с камнем. Сумма — восемьдесят семь тысяч рублей. В графе «покупатель» стояла фамилия мужа. В графе «изделие» — «кольцо обручальное».
Я села на кровать. Обручальное кольцо. Он купил обручальное кольцо. Не мне. Мне он дарил последний раз украшение лет десять назад, и то это была цепочка, тоненькая, как нитка. А тут обручальное.
Значит, серьёзно. Значит, не просто интрижка. Значит, он собрался жениться. На ком-то. И я должна освободить место. Я и моя квартира.
Я смотрела на эту бумажку и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. То, что ещё теплилось, то, что надеялось на ошибку, на недопонимание, на то, что я ослышалась — всё это схлопнулось в маленькую точку и погасло.
Я аккуратно сложила чек и положила обратно в карман. Поправила куртку, чтобы висела как раньше. Вышла из спальни, закрыла дверь.
На кухне закипел чайник, который я забыла выключить. Я выключила его. Села за стол и уставилась в окно. За окном было серое утро, моросил дождь. Такой же серый, как моя жизнь.
Через час мне нужно было собираться на работу. Улыбаться коллегам, отвечать на вопросы, делать вид, что я живой человек. А я сидела и не могла пошевелиться. Потому что если я пошевелюсь, если я начну что-то делать, придётся признать: всё кончено. Пятнадцать лет. Двое детей. Общий быт. И вот это — бумажка из кармана.
Дочь ушла в школу, крикнула из коридора «пока, мам». Я ответила. Голос не дрогнул. Интересно, когда я научилась так врать? Или это не враньё, это защита?
Я посмотрела на его телефон, который так и лежал на столе. Подошла, взяла в руки. Экран запросил пароль. Четыре цифры. Я знала их — дата его рождения. Ввела. Телефон открылся.
Я открыла сообщения. От мамы — два непрочитанных. Я нажала.
Первое: «Сынок, ты не забыл, что сегодня надо заехать к нотариусу? Документы готовы, я всё проверила».
Второе: «И поговори с ней вечером. Хватит тянуть. Или ты сам, или я приеду и сама всё скажу. Надоело смотреть, как она на нашей шее сидит».
Я перечитала два раза. На нашей шее. Я сижу на их шее. Я, которая вкалывала пятнадцать лет, таскала мешки с картошкой, донашивала старые свитера, я — на шее.
Я закрыла сообщения, не отвечая. Положила телефон на место. Села за стол и уставилась в окно.
Дождь усилился. Капли стекали по стеклу, размывая серый пейзаж. Я смотрела на них и думала: а ведь он придёт сегодня вечером. Сядет на этот стул. Будет пить кофе. Будет спрашивать, как прошёл день. И я должна буду ему улыбаться.
Я должна буду играть роль «очередной женщины с квартирой» до конца. Чтобы узнать, что они задумали. Чтобы успеть что-то сделать. Чтобы не остаться на улице с двумя детьми.
Я встала, подошла к раковине и вылила остывший кофе. Помыла кружку. Поставила на место.
Всё как всегда. Всё обычно. Только жизнь теперь другая.
День тянулся бесконечно. На работе я делала вид, что всё нормально, но мысли были далеко. Я перебирала в голове варианты, прокручивала разговоры, искала зацепки. Кто эта женщина? Та, из машины? Я видела её всего раз мельком, когда она приезжала к нам год назад. Троюродная сестра мужа, приехала из другого города, остановилась у свекрови. Тогда я не придала значения. Мало ли родственников.
К вечеру я приняла решение. Нужно ехать к свекрови. Прямо сейчас, пока муж на работе. У неё всегда можно узнать больше, чем он скажет сам. Только надо придумать повод.
Я набрала её номер. Трубку долго не брали, потом раздался её скрипучий голос:
— Алло?
— Здравствуйте, это я, — сказала я. — Решила варенья вам отвезти. Сварила на прошлой неделе, а вынести всё недосуг. Вы дома?
Пауза. Свекровь не любила, когда я приезжала без приглашения. Но от варенья отказываться не умела.
— Дома, — ответила она нехотя. — Приезжай, раз сварила. А то пропадёт.
Я положила трубку, оделась и поехала. Варенье взяла с полки в кладовке — трёхлитровая банка вишнёвого, закрытая капроновой крышкой. Она любила вишнёвое.
Свекровь жила в старом районе, в хрущёвке на четвёртом этаже. Лифт не работал, как всегда. Я поднялась пешком, останавливаясь на каждом пролёте, чтобы перевести дух. Сердце колотилось не от подъёма — от страха. Я боялась, что не выдержу, расколюсь, вывалю всё сразу.
Дверь открыла она сама. Маленькая, сухонькая, в тёмном халате и с платком на голове. Глаза цепкие, как у птицы.
— Заходи, — сказала она и посторонилась.
Я вошла в прихожую, пропахшую старостью и валерьянкой. Поставила банку на тумбочку. Свекровь посмотрела на неё, но ничего не сказала. Прошла на кухню, жестом велела мне идти за ней.
На кухне было душно. Окно закрыто, форточка заклеена на зиму. Она села на свой стул у окна, я присела на табуретку у стола.
— Чай будешь? — спросила она. Это было не предложение, а проверка. Если соглашусь, значит, надолго. Если откажусь — значит, дело есть.
— Буду, — ответила я. — Спасибо.
Она поставила чайник, достала две кружки. Молчала. Я тоже молчала. В паузах слышно было, как тикают ходики на стене. Я смотрела на них и считала секунды.
— Ну, говори, зачем приехала, — сказала свекровь, когда чайник закипел. — Небось не вареньем меня кормить.
Я взяла кружку, обхватила ладонями. Горячо.
— Да так, — начала я осторожно. — Соскучилась. Давно не виделись. Как вы себя чувствуете?
— Нормально, — отрезала она. — Давление скачет, но это моё дело. Ты про себя говори.
Я помолчала, собираясь с мыслями. Потом спросила:
— А вы с сыном часто видитесь? Он к вам заезжает?
— Заезжает, — она прищурилась. — А что?
— Да так, — я пожала плечами. — Работы у него много, домой поздно приходит. Думаю, может, к вам забегает отдохнуть.
Свекровь усмехнулась. Криво так, нехорошо.
— Ты это к чему? Проверить хочешь, не у меня ли он пропадает?
— Нет, что вы, — я сделала глоток чая. — Просто интересно. Говорят, у него на работе проблемы.
— Какие проблемы? — свекровь насторожилась.
— Не знаю, — я пожала плечами. — Он не рассказывает. Может, с деньгами что. Я переживаю просто.
Свекровь долго смотрела на меня. Потом отхлебнула чай и сказала:
— Не твоего ума дело, какие у него проблемы. Ты за собой смотри. Квартиру вон прибрала к рукам, сиди и радуйся.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Какую квартиру? — спросила я как можно спокойнее.
— Нашу, — ответила она. — Сына квартиру. Ты же прописана там, пользуешься. Мало тебе?
Я сглотнула. СынА квартиру. Не нашу. Не общую. Его.
— Это общая квартира, — сказала я. — Мы вместе покупали.
Свекровь усмехнулась.
— Вместе? Ты работала за копейки в своей конторе, а он на заводе вкалывал сутками. Кто платил? Он. Кто кредиты закрывал? Он. Ты только детей рожала да дома сидела.
— Я работала, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Я на двух работах пахала, пока он...
— Пока он что? — перебила свекровь. — Ты на двух работах, а он, значит, отдыхал? Ты на его деньги жила, поняла? На его.
Я замолчала. Спорить бесполезно. Она всегда так считала. И он, видимо, тоже.
— Вы документы на квартиру давно проверяли? — вдруг спросила свекровь, и голос её стал каким-то другим, вкрадчивым. — А то мало ли, сынок у меня рисковый. Бизнес у него, сама знаешь. Всякое бывает. Может, лучше переписать всё на надёжного человека. На мать, например.
У меня внутри всё оборвалось. Вот оно. Вот зачем она клонит.
— Зачем переписывать? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас всё нормально.
— Нормально? — свекровь покачала головой. — Глупая ты. В наше время нормально только у тех, кто ничего не имеет. А у вас квартира, машина, дети. Мало ли что случится. Если бизнес прогорит, на улице окажетесь. А если на меня переписать, я сберегу.
Я смотрела на неё и видела: она не шутит. Она серьёзно это говорит. И значит, они уже обсуждали это. Она и сын.
— Он вам говорил об этом? — спросила я прямо.
Свекровь отвела глаза. Слишком быстро.
— Говорил не говорил, моё дело. Я мать, я добра желаю.
— Добра, — повторила я. — А кому добра? Мне или ему?
— Ему, конечно, — ответила она. — Сыну. А ты тут при чём? Ты женщина пришлая. Сегодня здесь, завтра там. А он мой, кровиночка.
Я встала. Ноги дрожали, но я держалась.
— Спасибо за чай, — сказала я. — Пойду я. Дома дела.
Свекровь не остановила. Только посмотрела с усмешкой и сказала вслед:
— Ты подумай над моими словами. Неблагодарной будешь — хуже сделаешь. Сама потом пожалеешь.
Я вышла в прихожую, накинула куртку, схватила сумку. Руки тряслись так, что я еле попала в рукава. На лестнице я остановилась, прижалась лбом к холодной стене и закрыла глаза.
«Женщина пришлая». «Кровиночка». Они уже решили. Они уже всё решили за моей спиной. А я сидела и варила ему кофе, стирала его носки, растила его детей. Чужих детей? Нет, моих детей. И это единственное, что у меня останется, если они меня выкинут.
Я спустилась вниз, села в машину и долго сидела, глядя перед собой. Потом завела двигатель и поехала домой. Надо было проверить документы. Немедленно.
Дома я разулась и прошла в спальню. Сейф стоял в шкафу, за вещами. Маленький, металлический, с кодовым замком. Я набрала код — дата нашей свадьбы. Щелчок. Дверца открылась.
Внутри лежали паспорта, свидетельства о рождении детей, сберегательная книжка и документы на квартиру. Я достала их, села на кровать и начала рассматривать. Свидетельство о собственности, договор купли-продажи, акт приёма-передачи. Всё на месте. Я перебрала каждый лист, каждую страницу. Вроде всё так, как было.
Но что-то меня насторожило. Я посмотрела на стопку бумаг, которая осталась в сейфе. Паспорта лежали ровной стопкой, а свидетельства о рождении чуть съехали. Я точно помнила, что в прошлый раз, когда я открывала сейф полгода назад, я клала их аккуратно, один к одному. Сейчас они лежали неровно, будто их листали и не вернули на место.
Я замерла. Значит, он залезал в сейф. Зачем? Документы на месте, деньги не тронуты. Что ему нужно?
Я снова перебрала бумаги. Всё было, но... я не могла понять, чего не хватает. Или что лишнее. Чувство было такое, будто в знакомой комнате передвинули мебель. Вроде всё стоит, но не так.
Я закрыла сейф, убрала его в шкаф и села на кровать. В голове стучало: «Он залезал в документы. Он что-то искал. Или что-то подложил». Мысль была страшной. А если они уже что-то оформили? А если квартира уже не моя?
Я схватила телефон и набрала номер риелторши, которая помогала нам с приватизацией. Алла Ивановна, женщина опытная, себе на уме. Мы не общались лет пять, но номер сохранился.
Она ответила почти сразу.
— Слушаю.
— Алла Ивановна, здравствуйте, — сказала я. — Это Ольга, вы нам квартиру помогали оформлять, на Юбилейном.
Пауза. Она вспоминала.
— А, Оля, помню. Как дела?
— Дела, — я замялась. — Алла Ивановна, мне нужна ваша помощь. Как эксперта. Можно с вами встретиться?
— По телефону нельзя?
— Нельзя, — ответила я. — Очень личное.
Она вздохнула.
— Через час буду в конторе. Подъезжайте.
Я положила трубку, оделась и снова вышла. На улице уже темнело. Муж скоро должен вернуться с работы. Надо успеть.
В конторе у Аллы Ивановны пахло кофе и бумагой. Она сидела за столом, листала какие-то папки. Когда я вошла, подняла голову и внимательно посмотрела на меня.
— Садись, — кивнула на стул. — Рассказывай.
Я села. Молчала, собираясь с мыслями. Потом сказала:
— Мне нужно проверить, всё ли в порядке с документами на квартиру. Не появилось ли там каких-нибудь новых записей, обременений, совладельцев.
Алла Ивановна смотрела на меня, не мигая.
— Муж что-то задумал?
Я кивнула.
— Не знаю точно. Но подозреваю.
Она вздохнула, сняла очки, протёрла их.
— Такое дело, Оля. Просто так по фамилии я ничего не пробью. Нужно делать запрос, платить пошлину, ждать. Это время. И если там что-то есть, то он, скорее всего, узнает. Система не любит тайн.
— А если неофициально? — спросила я. — У вас же есть знакомые в регпалате?
Алла Ивановна покачала головой.
— Есть, конечно. Но это риск. И деньги.
— Сколько?
Она назвала сумму. Немаленькую. Я кивнула.
— Я достану. Сделайте.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ты понимаешь, Оля, что если он узнает, будет скандал. И не простой. Если он правда что-то мутит, он начнёт заметать следы.
— Понимаю, — ответила я. — Но если я не узнаю, я с ума сойду.
Алла Ивановна кивнула.
— Хорошо. Я позвоню. Завтра к вечеру будет ответ. Держи телефон включённым.
Я встала, поблагодарила и вышла. На улице моросил дождь. Я стояла под козырьком подъезда и смотрела на мокрый асфальт. Завтра. Завтра я узнаю правду.
Домой я вернулась затемно. Муж уже был дома. Сидел на кухне, пил чай. Когда я вошла, поднял голову.
— Где была? — спросил он. Голос спокойный, но взгляд цепкий.
— У мамы была, — ответила я, раздеваясь. — Варенье отвезла.
— К маме? — переспросил он. — Зачем?
— Соскучилась, — я вошла на кухню, села напротив. — Давно не виделись.
Он смотрел на меня. Долго, изучающе. Я выдержала взгляд. Внутри всё дрожало, но я смотрела прямо.
— Что-то ты зачастила к родственникам, — сказал он. — Вчера к своей матери ездила, сегодня к моей. Случилось что?
— Ничего, — ответила я. — Просто жизнь. Хочется с людьми поговорить.
Он усмехнулся.
— Со мной не хочешь?
— С тобой каждый день разговариваю.
Он допил чай, встал.
— Ладно. Я спать. Завтра тяжёлый день.
Он вышел из кухни. Я слышала, как он умывается, как чистит зубы, как ложится в кровать. Всё как всегда. А я сидела на кухне, смотрела на его пустую кружку и ждала. Ждала, когда уснёт, чтобы снова проверить его телефон.
Через час я тихо вошла в спальню. Он спал. Дышал ровно, глубоко. Я взяла его телефон с тумбочки и вышла в коридор.
Пароль был тот же. Я открыла сообщения. Свекровь писала ему вечером:
«Она сегодня приезжала. Варенье привезла. Странная какая-то, выспрашивала про дела твои. Я ничего не сказала, но будь осторожен. Она что-то чует».
Я сглотнула. Потом открыла следующий диалог. С абонентом, который был сохранён как «Сергей, работа». Сообщений было мало, но последнее меня добило.
«Завтра в одиннадцать у нотариуса. Не опаздывай. Она будет ждать».
Я закрыла телефон и положила на место. Сердце колотилось так, что казалось, разбудит его. Я вернулась на кухню, села на табуретку и уставилась в темноту за окном.
Завтра в одиннадцать. У нотариуса. Она будет ждать.
Кто она? Та, из машины? Та, которой он купил кольцо?
Я сидела и смотрела, как капли дождя стекают по стеклу. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: завтра в одиннадцать. Я должна быть там. Я должна увидеть её своими глазами.
Утром я проснулась раньше него. Долго лежала, слушая его дыхание, и смотрела в потолок. За окном только начинало светать, серый рассвет пробивался сквозь шторы. Сегодня в одиннадцать. Я должна быть там.
Он зашевелился, открыл глаза, потянулся.
— Ты чего не спишь? — спросил хрипло.
— Выспалась уже, — ответила я. — Вставать пора.
Он посмотрел на часы, кивнул и встал. Умываться, бриться, одеваться. Всё как всегда. Только сегодня каждое его движение я рассматривала, как под микроскопом. Вот он надевает рубашку, которую я гладила вчера. Вот завязывает галстук — подарок на прошлый Новый год. Вот причёсывается перед зеркалом. Спокойный, уверенный, чужой.
На кухне я снова варила кофе. Он сидел за столом, листал телефон, чему-то улыбался. Я поставила перед ним чашку, села напротив.
— Сегодня пораньше придёшь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
— Не знаю, — ответил он, не отрываясь от экрана. — Дела. Может, задержусь.
— Понятно.
Я пила чай и смотрела, как он ест бутерброд. Жуёт, проглатывает, запивает кофе. Обычный человек. Обычное утро. И только я знаю, что через несколько часов он встретится с ней. С той, для которой купил кольцо.
Он допил кофе, встал, чмокнул меня в щеку.
— Пока. Звони, если что.
— Пока.
Дверь хлопнула. Я подождала минуту, подошла к окну. Он вышел из подъезда, сел в машину, уехал. Я посмотрела на часы — половина восьмого. Три с половиной часа до одиннадцати.
Я оделась, собралась и поехала в центр. Адрес нотариуса я нашла вчера по сообщению — там была приписка мелкими буквами в конце, я не сразу заметила. Улица Ленина, дом пятнадцать. Район, где много офисов и дорогих машин.
Я приехала без десяти одиннадцать. Припарковалась на другой стороне улицы, откуда был виден вход. Сердце колотилось. Я опустила солнцезащитный козырёк, надела тёмные очки и стала ждать.
Машины проезжали мимо, хлопали двери, спешили люди. Я смотрела на часы каждые тридцать секунд. Одиннадцать. Одиннадцать ноль пять. Одиннадцать десять.
Я уже начала думать, что ошиблась, что это какая-то другая контора, другой день, когда увидела его. Он вышел из такси. Быстро, почти бегом. Оглянулся по сторонам и скрылся в подъезде. Я замерла. Он приехал на такси, хотя у него своя машина. Значит, не хотел, чтобы кто-то видел его номер.
Я снова уставилась на дверь. Ждать. Только ждать.
Минут через двадцать дверь открылась. Вышел муж. А за ним... женщина. Молодая, чуть старше тридцати, в светлом пальто, с длинными светлыми волосами. Она улыбалась и говорила что-то ему. Он кивнул, взял её под руку, и они пошли в сторону кафе через дорогу.
Я смотрела и не верила своим глазам. Это была она. Та самая «троюродная сестра», что приезжала год назад. Я узнала её по походке, по тому, как она встряхивала головой. Тогда, год назад, она гостила у свекрови неделю, и я видела её всего пару раз. Милая, тихая девочка, которая помогала свекрови по хозяйству. Муж тогда говорил: «Сирота, родители погибли, тётя её приютила». Я даже жалела её.
Они зашли в кафе. Я сидела в машине и смотрела на витрину. Сквозь стекло было видно, как они сели за столик у окна. Он заказал что-то, она смеялась. Потом достала из сумки какие-то бумаги, показала ему. Он кивнул, убрал их в портфель.
Я сжала руль так, что побелели костяшки. В голове билась одна мысль: «Он меня предал. Он меня предал с той, кого мы пригрели, кому помогали». Я вспомнила, как она гостила, как я кормила её обедами, как дала ей свои сапоги, потому что её обувь промокла. А она, значит, приехала не просто так. Она приехала за моей жизнью.
Я завела машину и уехала. Не могла больше смотреть. Всё внутри горело, руки дрожали. Я ехала и не видела дороги, чудом не врезалась. Остановилась у какого-то магазина, выключила двигатель и уронила голову на руль.
Сколько я так просидела, не знаю. Очнулась от звонка телефона. Посмотрела на экран — муж. Я не ответила. Он перезвонил снова. Я сбросила. Написал сообщение: «Ты где? Я домой пораньше, дела отменились».
Я усмехнулась. Дела отменились. Конечно. Он уже всё сделал.
Я поехала домой. В голове был туман. Я не знала, что буду делать, что скажу. Знала только одно: сегодня всё закончится. Этот фарс, эта ложь, эта жизнь.
Дома я застала его на кухне. Он сидел за столом, пил пиво и смотрел телевизор. Когда я вошла, поднял голову.
— Ты чего трубку не берёшь? — спросил раздражённо.
— Занята была, — ответила я, снимая куртку.
— Чем? — он смотрел на меня в упор.
— Делами.
Я прошла на кухню, села напротив. Смотрела на него и молчала. Он допил пиво, поставил бутылку на стол.
— Что за дела? — спросил он. — Опять к матери ездила?
— Нет, — сказала я. — Я ездила смотреть, как ты с ней встречаешься.
Он замер. Лицо его изменилось — сначала непонимание, потом испуг, потом злость.
— Ты о чём? — спросил он тихо.
— О ней, — ответила я. — О твоей «троюродной сестре». О той, которой ты купил кольцо. С которой ты был сегодня у нотариуса.
Он побледнел.
— Ты следила за мной?
— Да, — сказала я. — Следила. И знаешь, что я увидела? Я увидела, как мой муж, с которым я прожила пятнадцать лет, встречается с любовницей и оформляет какие-то бумаги за моей спиной.
— Это не то, что ты думаешь, — начал он, но я перебила.
— А что я думаю? Я думаю, что ты жениться на ней собрался. Кольцо купил, к нотариусу пошёл. Я думаю, что квартира наша уже, наверное, на неё переписана. Я думаю, что я для тебя просто дура, которая пятнадцать лет вкалывала, рожала, стирала, готовила, а ты меня за порог выставить решил.
— Замолчи! — крикнул он, вскакивая. — Ты ничего не понимаешь!
— А ты объясни! — я тоже встала. — Объясни мне, что я не так понимаю! Кто она тебе? Зачем кольцо? Зачем нотариус?
Он сжал кулаки, дышал тяжело.
— Это не твоё дело, — сказал он сквозь зубы.
— Не моё? — я засмеялась. Сквозь слёзы, наверное. — Я твоя жена. У нас дети. У нас квартира. И ты говоришь, что это не моё дело?
— Какая ты мне жена? — вдруг выкрикнул он. — Ты мне никто! Поняла? Никто! Мы не расписаны даже!
Я замерла. В голове что-то оборвалось.
— Что? — прошептала я.
— А то, — он усмехнулся зло. — Думала, я не знаю? Твой штамп в паспорте — липа. Нас расписывала какая-то левая тётка, у которой прав не было. Я узнал случайно лет пять назад. Так что нет у нас никакого брака. Нет у тебя никаких прав. И квартира — моя. Я её покупал, я платил. А ты так, пожила и хватит.
Я смотрела на него и не верила. Всё плыло перед глазами.
— Врёшь, — сказала я. — Ты врёшь.
— Иди проверь, — он кивнул в сторону спальни. — Паспорт посмотри. Только там не наша фамилия, а твоя девичья. Я специально молчал, чтобы ты не дёргалась. А теперь всё. Хватит.
Я не помню, как оказалась в спальне. Как открыла сейф, как достала паспорт. Открыла страницу со штампом. И правда. Фамилия моя, девичья. Я смотрела и не понимала. Как? Когда? Я же была уверена, что мы расписаны. Я помню платье, помню гостей, помню, как он надевал мне кольцо. Неужели всё подделка?
Я вышла в коридор. Он стоял там, смотрел на меня.
— Видела? — спросил он. — Вот так. Так что собирай вещи и уходи. По-хорошему.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна. Такая огромная, что я не могла её сдержать.
— Сволочь, — сказала я тихо. — Ты сволочь.
— Кто бы говорил, — он усмехнулся. — Квартиру мою прибрала, пятнадцать лет на всём готовом жила. Ещё и недовольна.
Я шагнула к нему и ударила. По щеке, со всей силы. Ладонь обожгло. Он отшатнулся, схватился за лицо, глаза налились кровью.
— Ты... — зарычал он и замахнулся.
Я зажмурилась. Но удар не пришёлся. Я открыла глаза — его руку перехватила Лера. Дочь стояла между нами, бледная, с трясущимися губами.
— Не смей! — крикнула она. — Не смей трогать маму!
Он отдёрнул руку, отступил.
— А ты вообще иди отсюда, — сказал он. — Не твоё дело.
— Моё, — она плакала, но голос звучал твёрдо. — Она моя мама. А ты... ты никто.
— Я тебя растил! — заорал он.
— Ты меня не растил, — ответила она. — Ты деньги давал, и то не всегда. А растила она. И бабушка. Так что не смей к ней прикасаться.
Из комнаты выбежал младший, лет семи. Стоял в коридоре, смотрел на нас большими глазами и молчал. Потом подбежал ко мне, обхватил ноги и заплакал.
— Мама, не плачь, — шептал он. — Мама, не надо.
Я наклонилась, обняла его. Слёзы текли сами, я не могла их остановить.
— Всё хорошо, сынок, — говорила я. — Всё хорошо. Иди к себе, иди.
Он не уходил. Лера подхватила его, увела в комнату. Я осталась одна в коридоре. Муж стоял у двери на кухню, тяжело дышал.
— Уходи, — сказал он. — Детей оставь. Они мои.
— Твои? — я выпрямилась. — Ты их растил? Ты ночами не спал, когда они болели? Ты сопли им вытирал? Ты уроки с ними делал? Мои они. Мои.
— Посмотрим, — он усмехнулся. — Суд решит.
Я смотрела на него и вдруг поняла: это конец. Всё, что было пятнадцать лет, кончилось. Осталась только пустота и злость. И где-то глубоко внутри — страх. Страх за детей, за будущее, за то, что он прав и я останусь ни с чем.
Он развернулся, пошёл на кухню. Я слышала, как открылась дверца холодильника, звякнула бутылка. Он пил пиво, как ни в чём не бывало. А я стояла в коридоре и не могла пошевелиться.
Потом он вышел, надел куртку.
— Я уехал, — бросил он. — Чтоб тебя здесь не было, когда вернусь.
Дверь хлопнула. Я стояла и слушала тишину. Потом зашла в комнату к детям. Лера сидела на кровати, обняв брата. Оба смотрели на меня.
— Мам, что теперь будет? — спросила Лера.
Я села рядом, обняла их обоих.
— Не знаю, дочка, — сказала я. — Не знаю. Но что-то будет. Обязательно будет.
Мы сидели втроём, прижавшись друг к другу, и молчали. За окном темнело. В комнате было тихо, только слышно, как тикают часы на стене. Я смотрела на стрелки и думала: сколько же времени мне отпущено? Сколько у меня есть, чтобы что-то сделать, пока он не вернулся?
Я встала, подошла к окну. На улице горели фонари, падал редкий снег. Первый снег в этом году. Я смотрела на него и вспоминала, как мы мечтали когда-то. Как он говорил, что мы будем старыми и счастливыми. Как я верила.
Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран — Алла Ивановна.
— Да, — ответила я.
— Оля, — голос у неё был странный. — Ты сидишь?
— Сижу, — сказала я.
— Я пробила твою квартиру. Тут такое дело... Там не только вы с мужем собственники. Там есть ещё один человек. Вписана в документы полгода назад. Женщина. Фамилия... Смирнова Елена Сергеевна. Тебе это имя о чём-нибудь говорит?
Я замерла. Смирнова Елена. Его мать. Свекровь.
— Говорит, — ответила я. — Это его мать.
— Вот, — сказала Алла Ивановна. — Она вписана как совладелец с правом наследования вне очереди. Если что-то случится с тобой или с ним, квартира отходит ей. А ещё там есть какая-то доверенность на имя... сейчас, минуту... на имя Петровой Анны Владимировны. Это кто?
Петрова Анна. Троюродная сестра. Та, с кем он встречался сегодня.
— Это та, на ком он жениться собрался, — сказала я тихо.
— Оля, — Алла Ивановна вздохнула. — Ты это... держись. Я завтра пришлю тебе все документы. Иди к адвокату. Немедленно.
— Спасибо, — сказала я и положила трубку.
Я стояла у окна и смотрела на снег. Он падал и падал, укрывая землю белым. Чистым. А у меня внутри была чёрная пустота.
Всё сходилось. Мать, сестра, нотариус, кольцо. Они всё продумали. А я была просто пешкой. Очередной женщиной с квартирой. Которая даже не жена.
Я повернулась к детям.
— Лера, — сказала я. — Собери самые нужные вещи. Документы, тёплые вещи. Мы уходим.
— Куда, мам?
— К бабушке. К моей маме.
Она кивнула и встала. Младший заплакал снова.
— Не хочу уходить, — хныкал он. — Здесь мои игрушки.
— Игрушки заберём потом, — сказала я. — А сейчас надо идти.
Я достала чемоданы, начала кидать вещи. Руки тряслись, но я не останавливалась. Через полчаса мы стояли в прихожей — я, двое детей, два чемодана и пакет с документами.
Я оглянулась на квартиру. Стены, которые я красила сама. Пол, который я мыла тысячи раз. Окна, за которыми я ухаживала. Всё чужое. Всё не моё.
— Мам, мы вернёмся? — спросил младший.
— Не знаю, сынок, — ответила я. — Но что-нибудь придумаем.
Я закрыла дверь и пошла вниз по лестнице. Дети шли за мной. На улице падал снег, крупными хлопьями. Было тихо и светло.
Мы сели в машину, я завела двигатель. В зеркале заднего вида отражался наш дом. Окна нашей квартиры горели тёплым светом. Там, внутри, осталась моя жизнь. Пятнадцать лет. А впереди была только темнота и неизвестность.
Я нажала на газ. Машина выехала со двора, и дом исчез за поворотом. Снег падал и падал, заметая следы.
Я сидела на маленькой кухне у мамы и смотрела, как за окном падает снег. Он всё падал и падал, крупными хлопьями, укрывая город белым одеялом. Было уже далеко за полночь, но спать не хотелось. Не моглось. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставало его лицо — злое, чужое, с налившимися кровью глазами.
Мама ворчала, когда мы приехали. Ворчала, что не предупредила, что у неё свои планы, что квартира маленькая. Но детей уложила, напоила чаем и ушла в свою комнату, оставив меня одну на кухне. Я сидела в старом мамином халате, обхватив руками кружку с остывшим чаем, и смотрела на снег.
Телефон молчал. Он не звонил. Не писал. Может, обрадовался, что я ушла? Может, уже привёл ту, в светлом пальто, и они празднуют победу? От этой мысли внутри всё переворачивалось.
Я достала паспорт, снова открыла страницу со штампом. Смотрела и не верила. Как я могла не заметить? Пятнадцать лет жила, считала себя замужней, а оказалось... Ничего не оказалось. Пустота.
Вспомнила нашу свадьбу. Платье взяла напрокат, фату шила подруга. Гости — человек двадцать, в кафе на окраине. Регистраторша — женщина в синем костюме, говорила быстро, не глядя на нас. Мы тогда были счастливы. Мы смеялись, фотографировались, пили шампанское. А она, оказывается, была ненастоящая. И штамп ненастоящий. И всё ненастоящее.
Часы на стене пробили три. Где-то за стеной залаяла собака, потом стихла. Я сидела и смотрела в одну точку, когда в дверь позвонили.
Звонок был громкий, настойчивый. Я вздрогнула, чуть не уронив кружку. Из комнаты послышался мамин голос:
— Кого там носит в такую рань?
Я встала, пошла открывать. Сердце колотилось где-то в горле. Я знала, кто там. Знала, но не верила.
Открыла дверь. На пороге стоял он. Без шапки, в расстёгнутой куртке, с мокрыми от снега волосами. Глаза красные, опухшие. От него пахло перегаром так сильно, что меня чуть не стошнило.
— Ты... — выдохнула я.
— Пусти, — сказал он хрипло. — Поговорить надо.
Я стояла и смотрела на него. Хотела захлопнуть дверь. Хотела закричать. Хотела ударить снова. Но вместо этого посторонилась и впустила.
Он вошёл, шатаясь. Раздеваться не стал, так и прошёл на кухню в куртке. Плюхнулся на табуретку, уронил голову на руки. Я стояла в дверях, смотрела.
Из комнаты вышла мама. Увидела его, поджала губы.
— Опять этот? — спросила она громко. — Выгонять его надо, а не пускать.
— Мам, иди спать, — сказала я тихо. — Сама разберусь.
Мама покачала головой, но ушла. Хлопнула дверью. Я прошла на кухню, села напротив него. Молчала.
Он долго сидел, не поднимая головы. Потом заговорил. Голос был глухой, срывающийся.
— Ты прости... Я не знаю, как это вышло... Я не хотел...
— Чего не хотел? — спросила я холодно. — Жениться на другой? Квартиру отобрать? Или просто жизнь мне сломать?
Он поднял голову. В глазах блестели слёзы. Я никогда не видела его плачущим. Никогда.
— Мать, — сказал он. — Всё мать. Она заставила.
Я усмехнулась.
— Конечно. Мать виновата. Всегда мать. А ты тут ни при чём.
— Ты не понимаешь, — он схватил меня за руку, я отдёрнула. — Она знает про меня такое... Если бы она рассказала, меня бы с работы выгнали. Посадить могли бы.
— Что знает? — спросила я.
Он замолчал. Потом вытер лицо ладонью.
— Я деньги брал. На заводе. Не себе, для дела. Но бумаги неправильно оформил. Если бы проверка пришла — всё. Мать узнала случайно, года три назад. И с тех пор... держала на крючке.
Я смотрела на него и не верила. Он, всегда такой правильный, такой уверенный — и вдруг признаётся в воровстве?
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я.
— Затем, — он всхлипнул, — что она меня заставила квартиру на неё переписать. Сказала, что если я не соглашусь, она заявление напишет. Про взятки те, старые. А я испугался. Думал, отдам квартиру, она отстанет. А она... она Анну приплела.
— Анну? — переспросила я. — Ту, с которой ты сегодня встречался?
Он кивнул.
— Она матери дочь подруги. Мать хочет, чтобы мы поженились. Чтобы квартира ей осталась. А я... я не хочу. Я тебя люблю. Глупость сделал, дурак, но люблю.
Я смотрела на него и чувствовала странную пустоту. Ни злости, ни жалости, ни любви. Только усталость.
— А кольцо? — спросила я. — Которое ты купил?
— Ей, — он опустил голову. — Мать заставила купить. Для вида. Чтобы Анна поверила. А я... я даже не целовал её. Честно.
— Какая разница? — я покачала головой. — Ты предал меня. Пятнадцать лет. И даже не женился по-настоящему.
Он замер.
— Ты про штамп? — спросил тихо. — Я не знал. Честно, не знал. Мать потом сказала, через несколько лет. Я хотел тебе сказать, но боялся. Думал, уйдёшь.
— И правильно думал, — ответила я.
Он снова заплакал. Пьяно, некрасиво, размазывая слёзы по лицу.
— Прости... Прости меня, Оля. Я всё исправлю. Я к нотариусу поеду, всё отменю. Я мать заставлю бумаги вернуть. Я...
— Замолчи, — сказала я. — Замолчи. Я устала.
Он замолчал. Сидел и смотрел на меня, как побитая собака. А я смотрела в окно. Снег всё падал. Белый, чистый. А у меня внутри была чёрная пустота.
— Ты знаешь, — сказала я медленно, — я ведь тебя любила. Пятнадцать лет любила. Верила. Думала, мы одна семья. А ты... ты даже не муж мне. Ты чужой человек, который пятнадцать лет притворялся.
— Я не притворялся, — прошептал он. — Я правда любил.
— Любил? — я повернулась к нему. — А как же «очередная женщина с квартирой»? Я слышала. Той ночью. Я всё слышала.
Он побелел.
— Это... это я не тебе. Это я матери говорил. Она требовала, чтобы я тебя так называл. Чтобы не сомневалась, что я на её стороне. Я не хотел...
— Но сказал, — перебила я. — Сказал. И теперь эти слова во мне. Навсегда.
На кухне повисла тишина. Только часы тикали, отсчитывая секунды. Он сидел, опустив голову. Я смотрела на него и вдруг поняла: я больше не чувствую к нему ничего. Ни любви, ни ненависти. Только усталость и желание, чтобы это всё кончилось.
— Уходи, — сказала я.
— Оля...
— Уходи, — повторила я твёрже. — Завтра пришлю тебе сообщение, где встретимся. Будем решать, как делить имущество. Через суд.
— Не надо суда, — он вскинул голову. — Я всё отдам. Квартиру тебе оставлю. Детей. Что хочешь.
— Не надо мне ничего от тебя, — ответила я. — Я своё заработаю. А квартиру мы пополам. По закону. Если, конечно, есть какой-то закон для таких, как мы.
Он встал. Пошатнулся, схватился за стол.
— Можно я утром уйду? — спросил жалобно. — На улице снег, я пьяный, замерзну.
— Нет, — сказала я. — Уходи сейчас.
Он постоял, потом развернулся и пошёл к двери. Я слышала, как он обувается, как возится с замком. Потом дверь хлопнула. Я осталась одна.
Подошла к окну. Через минуту увидела его фигуру во дворе. Он шёл, пошатываясь, поднимая воротник куртки. Снег падал на него, таял на плечах. Он дошёл до угла, остановился, оглянулся на окна. Потом скрылся за поворотом.
Я стояла и смотрела на пустую улицу. В голове было пусто. Только одна мысль билась: «Всё кончилось. Правда кончилось».
Вернулась на кухню, села. Чай совсем остыл. Я вылила его в раковину, поставила чайник. Руки делали своё дело, а мысли были где-то далеко.
Из комнаты вышла мама. Посмотрела на меня, вздохнула.
— Ушёл?
Я кивнула.
— И правильно. Нечего ему тут делать. Ты как?
— Не знаю, мам, — ответила я. — Наверное, никак.
Она подошла, обняла меня за плечи. Я прижалась к ней, как в детстве, и заплакала. Впервые за эти дни. Плакала громко, навзрыд, не стесняясь. Она гладила меня по голове и приговаривала:
— Ничего, дочка. Всё пройдёт. Всё наладится. Ты сильная, ты справишься.
Я плакала и сквозь слёзы видела, как за окном светает. Серый рассвет пробивался сквозь снежные тучи. Новый день. Новая жизнь.
Утром я проснулась от детского смеха. Лера возилась с младшим в комнате, они строили что-то из конструктора. Я лежала на диване в маминой гостиной и смотрела в потолок. Тело было ватным, голова тяжёлой, но внутри появилась странная ясность.
Я встала, умылась, оделась. Зашла к детям.
— Мам, мы есть хотим, — сказала Лера.
— Сейчас приготовлю, — ответила я.
На кухне мама уже жарила яичницу. Увидела меня, кивнула.
— Садись, есть будешь.
Я села. Есть не хотелось, но я заставила себя. Надо было думать, что делать дальше.
Телефон зазвонил. Я посмотрела — Алла Ивановна.
— Да, — ответила я.
— Оля, я документы тебе на почту скинула. Там всё подробно. И адвоката хорошего нашла, недорого. Она сказала, шансы есть. Если ты не расписана, то квартира считается совместно нажитой, если докажешь, что вкладывалась. А ты вкладывалась?
— Да, — сказала я. — Я всё докажу.
— Вот и славно. Держись.
Я положила трубку. Посмотрела на маму.
— Мам, мне надо к адвокату.
— Езжай, — сказала она. — Дети со мной побудут.
Я оделась, вышла на улицу. Снег перестал, но было холодно. Я села в машину, завела двигатель. Выехала со двора и поехала в центр.
Город просыпался. Люди спешили на работу, автобусы везли пассажиров, дворники сметали снег. Обычное утро обычного города. А у меня внутри было чувство, что я родилась заново. Без него. Без прошлого. Без той жизни, которая была вчера.
Я ехала и думала о том, что скажу адвокату. О том, как буду доказывать, что квартира не его, а наша. О том, что дети останутся со мной. О том, что впереди много трудностей, но я справлюсь.
Потому что я сильная. Потому что у меня есть дети. Потому что я больше не «очередная женщина с квартирой». Я — я. И это главное.
Машина ехала по заснеженной улице, а я смотрела на дорогу и улыбалась. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь усталость — улыбалась. Потому что впереди была жизнь. И она будет хорошей. Обязательно будет.