В одной деревне, что притулилась на самом краю синего бора, жила-была женщина по имени Марья. И была у неё беда, да не простая, а родовая, липкая, как осенняя грязь. Дух пьянства поселился в их роду.
Придет ли праздник — дух тут как тут, плечи мужчинам давит, язык развязывает, а силы в кулак сжимает. Провожали ли мужиков в лес на охоту — дух шептал: «С дороги-то заверни, испей водицы хмельной для храбрости». И не то чтобы пили они помногу, да только попадал тот дух в кровь, мутил разум, и выходило всё не по-людски: то топор мимо полена летел, то слово доброе мимо сердца.
Марья натерпелась от этого духа. И от отца своего, царствие ему небесное, и от мужа, хорошего человека, да только когда тот дух в него вселялся — словно чужой в избе сидел. Сынок подрастал, и уже стала Марья замечать в его глазах тот же недобрый блеск, когда он за стол с мужиками садился.
Поняла Марья: не в бутылке дело, не в количестве выпитого. Дело в самой силе, что приходит с хмелем. Сила эта, как плесень, по роду ползет, из деда в отца, из отца в сына перебирается. И решила Марья: будет тому конец.
Не пошла она к знахарке, не стала заговоры шептать да мужа пиявками лечить. Пошла она в лес, к старому замшелому пню, где, по слухам, сам Хозяин Леса отдыхает. Села на траву, положила руки на колени ладонями вверх и стала ждать.
Долго ли, коротко ли, вышел из-за сосен старик в сером зипуне, с глазами цвета болотной ряски.
— Чего расселась, Марья? Чай, не гриб, тебя никто не ищет.
— Я ищу, дедушка, — поклонилась Марья. — Ищу силу, что род мой точит. Не могу я её ножом отрезать, не могу запретом задавить. Дай мне оберег такой, чтобы для моих детей и внуков сила хмельная силу свою потеряла. Чтобы пили они, если захотят, да не пьянели. Чтобы входила в них та влага, да выходила без вреда, паром чистым.
Призадумался Хозяин Леса.
— Хитрое дело говоришь, Марья. Не запрет ставишь, а нейтралитет объявляешь. Не гнешь человека, а силу вражескую обезоруживаешь. Есть у меня для тебя одно средство. Да только оно не простое. Надо тебе сквозь семь своих бабок пройти, у каждой по ниточке попросить, да сплести из них пояс.
— Где ж я их найду? — подивилась Марья. — Они ж давно в сырой земле.
— А ты глаза закрой и позови, — усмехнулся старик и растаял, как туман над рекой.
Воротилась Марья домой, села у печи, закрыла глаза и позвала шёпотом: «Бабушки мои, прабабушки, пращуровки, отзовитесь!».
И пошли перед ней видения. Сначала молодая бабка Акулина, что в голодный год детей выходила, травы целебные знала. Протянула она Марье нитку льняную, серую, крепкую — нитку Терпения. Потом пришла прабабка Фекла — солдатка, что одна пятерых подняла, нитку дала шерстяную, бурую, с узлами — нитку Силы. Дальше — пращурка Дарья, что умела с домашними духами ладить, нитку конопляную, мягкую да гибкую — бабка Лада.
Так и собрала Марья семь нитей: от каждой женщины своего рода, что жила до неё, что горе мыкала и радость знала.
Сплела их в тугой поясок — пестрый, неказистый на вид, но тёплый от её рук.
Надела Марья пояс на голое тело, под самую рубаху, и вышла на порог. В ту ночь как раз муж с гулянки воротился, шумный, с чужим блеском в глазах.
— Жена, встречай! — крикнул он, шатаясь. — Эй, налей-ка мне кваску похмельного!
А Марья вышла, глянула ему прямо в зрачки, и почудилось ей, что видит она за его плечом тень — мутную, бесформенную, с пустыми бутылками вместо глаз. То был он — Дух пьянства родовой.
Схватилась Марья рукой за поясок под рубахой и сказала тихо, но твердо:
— Чур тебе, лихо. Не тронь моих. Пей с ними, да не владей. Заходи в них, да выходи паром. Не найдешь ты здесь больше пристанища.
И пошла тень рябью, заколебалась, как марево над болотом. Втянулась в мужа, покружилась в нем, покружила — да и вышла обратно. Вышла да и рассеялась в воздухе, даже запаха перегара не оставив. Муж же тотчас протрезвел, удивлённо головой покачал, потёр виски и пошёл спать, как ни в чём не бывало, только утром спросил: «А что это я вчера так быстро устал? Вроде и пил немного».
С той поры и повелось. Кто бы в их семью ни входил: по крови ли, по свойству ли, через замужество ли — теряла над ним сила хмельная свою власть. Могли они вино пить, могли крепкие напитки, да только не было в том ни радости дурной, ни тоски похмельной, ни буйства. Входило в них зелье и выходило, как вода сквозь сито, оставляя лишь вкус, да и то не навязчивый.
А Марья тот поясок берегла. И дочерям своим, и невесткам наказала его носить, когда свой черед материнства подойдет, чтобы нить не прерывалась, чтобы сила их женская, как оберег, над родом стояла. Ибо поняла Марья: не запретами сильна женщина, а любовью, что границы ставит, и мудростью, что зло обессиливает.
Так и вывела она дух пьянства за пределы своего рода — не хлопнув дверью, а просто перестав пускать его на порог своего сердца и крови.