«Я не могу играть ложь. Даже за деньги. Даже ради карьеры. Как только начинаю изображать то, во что не верю — я умираю на сцене. Это видно всем. И мне самому противно.»
Имя Олега Даля знакомо по фильмам — «Женя, Женечка и «катюша»», «Король Лир», «Старая, старая сказка». Но мало кто знает: главной страстью этого человека был театр. Именно подмостки — арена его самых болезненных битв.
Трижды за недолгую жизнь Даль уходил без нового места работы, без денег, без уверенности в завтрашнем дне. Просто вставал и уходил. Что за этим стояло — импульсивность? Звёздная болезнь? Или что-то совсем другое?
Первый уход: «Современник» и невидимый конфликт
В 1963 году двадцатилетний Олег Даль, только что окончивший Щепкинское училище, попал в «Современник» — живой, прогрессивный, лучший театр Москвы тех лет. Судьба? Казалось, именно так.
Но уже через несколько лет между Далем и руководством нарастало напряжение. Причина — принципиально разный ответ на один вопрос: зачем нужен театр.
Исторический факт. «Современник» 1960-х годов держался на идее театра-семьи. Олег Ефремов строил ансамбль, где личность подчинялась общему. Даль с его болезненным индивидуализмом — чужеродный элемент в этой системе, при всей очевидной талантливости.
В 1967 году Даль ушёл. По официальной версии — по собственному желанию. По воспоминаниям коллег, последней каплей стал разговор с Ефремовым о роли, которую Даль воспринимал как унижение. «Я не клоун, — сказал он Ефремову. — Не буду делать из себя смешного человека ради того, чтобы публика смеялась над правильными вещами». Ефремов ответил примирительно. Даль примирения не принял.
Ушёл — и оказался нигде. Без прописки в московском театре, без постоянной зарплаты. Выручило кино: как раз шли съёмки «Жени, Женечки» у Мотыля.
«Олег мог часами говорить о Чехове, о природе сценической правды. А потом выйти на репетицию и сделать всё наоборот — потому что ему так казалось честнее.»
Второй уход: МХАТ и мёртвый «Вишнёвый сад»
После «Современника» Даль ненадолго оказался в МХАТе — который к тому времени превратился в помпезный, бюрократически тяжёлый академический театр. Странное сочетание: нервный, ироничный Даль и торжественная величавость старейшей советской сцены.
Конфликт вспыхнул на репетиции «Вишнёвого сада». Даль сказал режиссёру прямо: этот спектакль — мёртвый. Нет воздуха, нет паузы, нет того, о чём Чехов писал. Всё технично, всё правильно — и всё мимо.
Режиссёр обиделся. Атмосфера на репетициях стала невыносимой. Даль написал заявление.
Из дневника Олега Даля, 1971 г. «Сегодня снова репетиция. Снова то же — правильно, ровно, мертво. Сижу и думаю: зачем? Ради зарплаты? Ради того, чтобы числиться в штате? Нет. Лучше вообще никак.»
Третий уход: Малый театр и усталость от самого себя
К середине 1970-х Даль — уже не молодой провинциал в поисках сцены. За плечами «Король Лир», «Земля Санникова», десятки ролей. Его знает страна. И именно это стало новой проблемой.
В Малом театре его принимали как звезду экрана — с уважением, но и с особым прицелом: имя Даля на афише означало кассу. Репертуарная политика давила своё. Худсовет хотел спектаклей «для широкого зрителя». Даль чувствовал: его используют как торговую марку, а не как артиста.
По воспоминаниям коллег, в какой-то момент он сказал коротко: «Я устал объяснять одно и то же разным людям. Я устал доказывать, что театр — это не витрина». И написал заявление. Без скандала. Почти без слов.
Это был уход другого рода — не из-за конкретной роли или режиссёра, а из-за накопившейся усталости от системы в целом. В дневнике того года — почти пусто. Только одна запись: «Всё. Хватит».
Глазами тех, кто был рядом: невозможный и бесценный
Актриса Валентина Малявина, близко знавшая Даля, вспоминала: «С Олегом невозможно работать — и невозможно не работать. Когда он горел — рядом с ним все играли лучше. Но стоило чему-то пойти не так — он мог остановить репетицию и сказать: "Простите, я не понимаю, что мы делаем". И всё. Стена».
Режиссёр Михаил Козаков говорил точнее: «Олег — один из немногих актёров, которые никогда не притворялись. Ни на сцене, ни в жизни. Это делало его невыносимым для системы — и бесценным для искусства».
Что осталось: роли, в которые он верил
Парадокс Даля: именно его неуступчивость дала нам несколько совершенных кинообразов. Шут в «Короле Лире» (1970, режиссёр Козинцев) — критики называют эту роль одной из лучших в советском кино вообще. Евгений Крестовский в «Женечке» — нежный, смешной, трагический. Солдат в «Старой, старой сказке».
В этих работах нет ни грамма фальши. Даль соглашался сниматься, только веря — в роль, в режиссёра, в материал. Отсюда — небольшая, но безупречная фильмография. Он мог сказать «нет» Бондарчуку. Мог отказаться от главной роли, почувствовав ложь.
«Лучше маленькая роль — правдиво, чем большая — лживо. Большая лживая роль — большой стыд. Маленькая правдивая — маленькая победа. Я предпочитаю побеждать.»
Принципиальность — это сила или слабость? Даль раз за разом выбирал «никуда» вместо компромисса. Одни считают это героизмом. Другие — саморазрушением.
А как относитесь вы к людям, которые отказываются «играть по правилам»?